Часть первая — «ДИПТАУН» >>>
Часть вторая — «ХРАМ ДАЙВЕРА-В-ГЛУБИНЕ» >>>
Часть третья — «МОСТ» >>>

ISBN 5-237-01961-7
9 785237 019612
ББК 84 (2Рос-Рус) 6
Л84
Сергей Лукьяненко. «Фальшивые зеркала». Фантастический роман.
© ООО «Фирма «Издательство АСТ»», Москва, 2000.
Литературно-художественное издание.
Серия «Звёздный лабиринт», основана в 1997 году.

В виртуальном мире возможно всё — невозможно только умереть. Так было раньше — теперь не так. Где-то в лабиринтах Глубины объявился таинственный Некто, обладающий умением убивать по-настоящему. Но смерть людей в Глубине — это смерть и самой Глубины. И тогда на улицы Диптауна выходят дайверы...


 

Часть четвёртая

З Е Р К А Л О

 

00

Глубина-глубина, я не твой...
Я снял шлем. Подумал немного и водрузил его на монитор, поверх забавных фигурок из яркого синтетического меха. Они у меня давно, с какой-то крупной компьютерной выставки... сидят тихонечко, приклеенные к монитору, смотрят на меня прозрачными бусинками глаз. Может быть, шепчутся иногда о своём... когда я ныряю в очередной раз.
Ну что, дайвер, доигрался?
— Вика, выход. Окончание работы.
— Выполняю.
Я успел заметить время на гаснущем экране. Половина первого ночи. Ничего... нормально поработал. Голова болит, но не так сильно, как я боялся.
«Лабиринт» мы хакнули. Мост я преодолел. В Храм вошёл. Файл получил. Да ещё и оружие из рук Дибенко... запретное оружие, о котором я так и не сказал ребятам.
Почему мне совсем не радостно?
Да, Дмитрий Дибенко убьёт глубину. Но вовсе не так, как я думал.
Будет ли оружие третьего поколения эффективным против странных симбионтов — наполовину людей, наполовину программных порождений? Не знаю, но инстинкты говорят, что не будет.
А я, как любой дайвер, привык верить инстинктам.
Кстати, это ведь дополнительный аргумент в пользу «искусственной натуры». Не только пряник, но и кнут...
Беда не в «Глубинном контейнере», штука это дорогая, сложная, и массовой забавой не станет. Разве что для желающих как можно быстрее перенести свою личность в глубину. Всякие тяжелобольные, алчущие успеть обрести бессмертие, пусть даже в такой странной форме. Или совсем уж не считающие денег люди, Чингиз, например.
Дип-программа победила именно своей простотой. Она не требовала ничего! Даже виртуальные шлемы и комбинезоны стали полезным, приятным, но не обязательным дополнением. А в общем-то хватает компьютера, модема, выхода в Интернет и маленькой программки...
Чтобы обрести в глубине бессмертие, чтобы получить электронный слепок себя — потребуется лишь ещё одна программа. Большая, признаём сразу. Но и мощности машин возросли.
Копия... новая личность... электронный симбионт...
Можно долго путаться в терминах. Можно проверять, экспериментировать, спорить. Скорее всего тут всё сразу. Не просто соблазн, а настоящее искушение.
Кто устоит?
И чем станет Диптаун, когда количество электронных копий сравняется с количеством живых людей? Всё ли построенное в глубине им нужно? От чего они откажутся с лёгкостью, что оставят для несовершеннолетних людей, что снесут, как не заслуживающее внимания? Что в них будет от прототипов, а что — собственное?
Или я всё-таки боюсь невозможного? Виртуальный персонаж оттягивает на себя часть общих ресурсов сети, обычный пользовательский компьютер физически не в состоянии поддерживать виртуальную личность. Пока идут эксперименты и нагрузка растёт незаметно... но если количество виртуальных персонажей станет измеряться десятками, сотнями? Сколько способна выдержать сеть?
И что предпримут электронные мороки, когда осознают, а они сумеют это осознать, что скованы материальными рамками?
Прекратят появление новых виртуальных личностей? Возьмут в руки оружие?
Или...
Машины, на которых мы сейчас работаем, практически достигли своего предела. Из кремния и германия выжали всё доступное. Но количественный рост рано или поздно сменяется качественным. Вот-вот появятся компьютеры, созданные на совершенно новых принципах. Я прекрасно помню времена, когда «386» считался могучей профессиональной машиной. Сейчас сказать, что работаешь на «пентиуме» или «пентиуме-два» — всё равно что пожаловаться на несложившуюся жизнь.
Всё зависит от того, когда и как Дмитрий Дибенко собирается выбросить на рынок своё новое изобретение... программный комплекс «Искусственная натура». События пойдут либо в одном, либо в другом направлении.
Но Дибенко я в конце концов могу спросить.
Остаётся ещё вопрос, что с этой программой собирается делать Тёмный Дайвер.
Опубликовать в сети открыто?
Пиратски продавать за бешеные деньги?
Использовать для себя лично?
Начать компанию борьбы с «Искусственной натурой» раньше, чем Дибенко выдвинет её на рынок?
Поискать в программной оболочке слабые места?
Сплошные вопросы. Я не знаю о Тёмном Дайвере ничего. Мне кажется, что я догадываюсь... но я предпочёл бы не знать.
Я медленно встал из тонко скрипнувшего кресла. Привычно разделся в темноте, положил расстёгнутый комбинезон на спинку. Посмотрел на дверь спальни.
Слабая-слабая ниточка света под притолокой. Мост между явью и сном...
Я подошёл к двери, тихонько приоткрыл, заглянул...
Вика не спала. Сидела на разобранной постели, перед включённым ноутбуком, смотрела в пустой экран, на свою любимую заставку — лес, девушка с луком в руках, рядом сидит волк...
Лучше бы она уже спала! Я не стал бы её будить. А завтра — уже не рискнул бы задавать вопросы...
— Доброго времени суток... Нике... — сказал я.
Вика зябко повела голыми плечами. Сказала, не оборачиваясь:
— Доброго... Стрелок...  

01

Я сел рядом.
Странно это всё, если посмотреть со стороны. Сидит почти обнажённая женщина... сидит рядом полуголый мужчина... Сидят люди, которые любят друг друга. Которые испытали в жизни чуть больше, чем обычно достаётся человеку.
Сидят и молчат, потому что каждое слово будет лишь приближать беду.
— Вика...
Она чуть повернула голову, посмотрела на меня. Спросила:
— Леонид, разреши, я закурю?
Всё не то. Всё не так. Она спрашивает у меня разрешения закурить...
— Дай и мне тоже...
Вика достала из тумбочки пачку сигарет, крепких, не дамских, зажигалку, пепельницу. Вот те раз. Конечно, я в её вещах не роюсь. Но хотя бы запах заметить должен был? Наверное, должен...
— Ты вошёл в Храм? — спросила Вика, щёлкая зажигалкой. Протянула мне огонёк. Опять всё не то... опять всё не так...
— Да. Вошёл.
— Я очень рада, Стрелок. В чём была проблема?
— Мост, Вика. Мост из моих снов. Мост, по которому невозможно пройти.
— Как странно... — Она глубоко затянулась, отложила сигарету. — Я ожидала чего-то, связанного лично с тобой... но настолько прямо...
— Как это могло случиться, Вика?
— Не знаю. Может быть, там система с обратной связью, каким-то образом проецирующая твои страхи...
— Я не о том. Как случилось, что ты стала ходить в глубину и не говорить мне об этом?
— Ты поверишь мне?
— Да.
Вика улыбнулась. Протянула руку, погладила меня по плечу.
— Я хотела помочь. Просто помочь тебе... когда ты заблудился. Больше ничего.
Я молчал.
— У тебя дип-психоз, Лёня. Давным-давно. Ты тонешь, дайвер. Может быть, в этом и моя вина. Я всегда любила что-то здесь, в настоящем мире. Твоя любовь, твоя радость, твоя жизнь — там.
— Неправда...
Слова — тяжёлые, неповоротливые, неудобные. Говорить — словно грызть камни.
— У меня есть ты...
— Да, наверное. Но даже я — там. В глубине. Ты не хочешь в этом признаться, самому себе не хочешь. Но для тебя я всё равно осталась в глубине. Вот и вернулась в Диптаун... чтобы стать собой.
— Давно?
— Давно. У меня не сразу получилось.
— Нике... — сказал я, глядя на неё. — Нике... я дурак. Я сразу должен был догадаться. Нике — Виктория. Греки-римляне... Ты даже не пряталась.
— Зачем? Я знала, что, когда ты поймёшь, случится беда. Но обманывать... не хочу. Тебя — не хочу.
— Вика, почему ты так ненавидишь Дибенко?
— Я? — Вика повернулась, удивлённо посмотрела на меня. — Я его вовсе не ненавижу. Может быть, не люблю. Но это другое.
— А почему так не любишь?
— Леонид, это важно? Сейчас, здесь, когда мы вдвоём... и не в глубине... это важно?
— Да! — резко сказал я.
— Ну хорошо... Он преждевременный гений. Он сделал то, к чему человечество ещё не готово. Морально-этически не готово. Такое часто бывает, творцы атомной бомбы тоже поспешили. Но представь себе Эйнштейна или Бора, на смертном одре твердящих, что атомное оружие — благо, и применять его надо почаще. Преждевременные гении всегда могут остановиться... Дибенко — может, но не хочет. Поэтому я его и не люблю.
— Бог с ним, с Дибенко... — Я сглотнул. — Бог ему судья... Вика... а Ромка?
— Что Ромка?
— Тебе не жаль его?
— Лёня, о чём ты?
— Зачем ты втравила его в эту авантюру?
Я смотрел ей в глаза. И видел, как они медленно-медленно темнеют... то ли в непонимании, то ли в обиде.
— Кто втравил?
— Тёмный Дайвер...
Я замолчал.
— Лёня... почему ты решил, что я — Тёмный Дайвер?
Почему я так решил? Хотел бы я сам это понять. Вот просто решил, и всё. Хотя нет, кажется, понимаю. Вначале я решил, что Тёмный Дайвер — это Нике. Потом я решил, что Нике — это Вика.
И приравнял половинки уравнения, забыв, что в одной ещё остался неизвестный член.
— Стрелок, я не Тёмный Дайвер. Я пошла с вами в «Лабиринт»... я не хотела оставлять тебя одного и не хотела признаваться, что хожу в глубину. Я обманула тебя. Прости. Но я не Тёмный Дайвер.
— Вика...
— Мне нечего искать в глубине, Лёня. И некого терять... кроме тебя.
— Вика... — повторил я. Все слова куда-то делись. Были колючей холодной галькой... были злым песком обиды на губах.
Все слова исчезли. Только имя осталось.
— Вика...
— Ты не любишь, когда тебе помогают, Лёня. Ты привык быть сильным. Привык помогать сам, привык спасать, привык вытаскивать и защищать, привык бороться и побеждать... — Она улыбнулась. — Дайвер... ты будешь тащить утопающего за волосы, даже если сам наглотаешься воды... И оттолкнёшь чужую руку... в лучшем случае — позволишь плыть рядом.
— Вика... Это неправда...
— Это часть правды, и довольная большая. То, что два года назад сломало нас всех, ударило по тебе сильнее всего. Ты не нашёл себя, Леонид. Даже Ромка нашёл. Несмотря на то, что с ним случилось. А ты закрылся. Обрезал все ниточки, отказался искать выход. Ты сказал себе, что ты больше не дайвер.
— Но я действительно не дайвер, Вика. Я никто.
— И поэтому ты пошёл таскать нарисованную мебель? Пить нарисованную водку в дешёвых виртуальных барах?
— Да. Потому что я теперь — никто.
Вика покачала головой. Снова коснулась моей руки.
— От кого ты бежишь, Леонид? От кого или от чего?
— Я хотел бы знать, куда я бегу, Вика. Я знаю, что потерял, но я не знаю, к чему приду.
— Лёня...
Она обняла меня, обняла так неожиданно, что я вздрогнул. Прижалась к груди.
— Лёня, ты ничего не потерял...
Я не ответил. Сидел, обнимая её, уткнувшись лицом в волосы... сидел и молчал. Она не права, но я не скажу этого.
— Лёня, дайвер — это то, что даётся свыше. Богом, судьбой, игрой генов... тут пусть каждый верит в своё. Что ты потерял, Лёня? Умение выйти из глубины в тот миг, когда захочешь? Оно с тобой. Умение видеть то, что невидимо другим? А разве это было главным, Лёня?
Главным... не главным... Разве в этом дело.
Это было моей судьбой...
— Я знаю, о чём ты думаешь. Ты мог творить чудеса... маленькие чудеса, пока был просто дайвером. Большие чудеса, когда встретился с Неудачником. Потом это исчезло, не только у тебя, у всех... но разве это было главным, Лёня?
— Это было моей судьбой.
— Это было лишь тем, как ты строил свою судьбу. Формой, инструментом, но никак не сутью. Лёня, сколько было подлецов среди дайверов?
— Мы воровали. Чужие программы, чужие деньги, чужие секреты.
— Многие? Часто?
— Нет, но...
— Сколько среди нас было подлецов, Лёня? Сколько дайверов обратили свой дар во зло? Азарт, игра, взлом, кража... Так или иначе — никто не опустился до подлости. Можно преступить законы общества, нельзя преступить законы морали — помнишь?
— Пока мы все были вместе. Пока у нас был свой кодекс чести. А что теперь?
— Ты о Тёмном Дайвере?
— О нём в первую очередь... про других мы ничего не знаем. Он сохранил свой дар в полную силу. Если верить Дибенко...
Вика вздрогнула.
— Я говорил с ним сегодня. Если он не врёт — Тёмный Дайвер не просто сохранил, он преумножил свои способности. Он гоняется за тем файлом, за которым послал Падлу и Ромку. Он ненавидит Дибенко... и пытается навредить ему.
— Так вот почему ты спросил меня о Дибенко...
Я не ответил — лишь взял её за руку.
Почему я не увидел её глаз в глазах Нике? Почему не услышал её голоса, не почувствовал тепла её ладони?
Потому что забываю её — настоящую? Не ту, что на экране, не ту, что в памяти... ту, что делит со мной кров и постель.
Сказки не зря кончаются свадьбой. Впрочем, иногда после свадьбы прилетает дракон. Большой, злобный, огнедышащий... любитель похищать чужих невест. Вот тогда у сказки есть маленький шанс продлиться подольше.
Неужели надо специально выращивать этого тупого дракона, если не хочешь, чтобы сказка кончилась слишком быстро?
Ненавижу драконов... и тех, кто их растит.
— Я не Тёмный Дайвер, Лёня... Я не Тёмный Дайвер.
— Вика...
На миг мне показалось, что она готова заплакать. Я привлёк её к себе, обнял сильнее, провёл ладонью по лицу. Лицо было сухим... не умеет она плакать. Я не научил этому нарисованную Вику, а живая разучилась сама.
— Мне не нужно оружие третьего поколения... я не собираюсь никого убивать. Ни в жизни, ни в глубине...
— Там не оружие, в этом файле...
— А что там?
Я по-прежнему баюкал прижавшуюся ко мне Вику. У меня не хватит рук, чтобы обнять всех, кто нуждается в утешении. У меня не хватит сил вытащить всех, кто тонет. У меня не хватит жизни, чтобы прожить её так, как я хочу.
Делай что можешь, и будь что будет.
— Там не смерть, Вика... Там жизнь. Но я не знаю, нужна ли она глубине — такая жизнь...
Я рассказал ей всё. Всё, начиная с того момента, когда я нажал на спуск, уже догадываясь, что стреляю в неё. Догадываясь — и всё же стреляя.
Храм, где каждый из нас впечатан в стену...
Визит Дибенко...
Приезд ребят...
Письмо с файлом...
«Искусственная натура»...
— Эта новая жизнь уже убивает... — прошептала Вика. — Ещё не обретя полную силу.
— Убивает не она...
— Не важно, кто нажал на спуск. Наёмный охранник, знающий, чем стреляет, восторженный паренёк, не понимающий, что творит... Она уже убивает, эта вторая натура. Цепляется за жизнь, за место под нарисованным солнцем. Пока — нашими руками.
— Им не выйти в реальный мир. Никогда. Ни Императору из игры, ни электронным симбионтам...
— Зато мы можем уйти туда насовсем. И никаких дайверов не хватит, чтобы спасти каждого.
— Никто и не станет просить его спасать. Вот что страшно... — Я перевёл дыхание и сказал, будто прыгая в воду: — Я уйду из Диптауна. Мне хватит сил, Вика...
— Нет, ты не уйдёшь. — Она подняла голову и улыбнулась. Слабо, но всё-таки улыбнулась. — Чего придумал... бежать?
— Что я могу сделать?
— Ты дайвер!
— Я никто!
— Ты дайвер! Пока ты можешь смотреть на мир без розовых очков, пока способен уйти и вернуться, пока готов ввязаться в бой — ты дайвер! Вот что главное, Лёня! Объективность, свобода и отвага. А вовсе не умение видеть дыры в программах или ломать их...
— Ты забыла совесть, Вика...
— А совесть тут ни при чём. Её нет — человек остаётся дайвером. Только Тёмным.
— Он не потерял своих способностей.
— Значит, и ты можешь их найти. Ты ведь прошёл мост!
— Это... это другое.
— Уверен? Помнишь, мы смеялись с тобой над твоими фантазиями... как тебе пригрезилось, что ты вошёл в виртуальность с отключённой телефонной линии... что поехал меня встречать... Но что было сном, а что явью, Лёня? Когда на самом деле тебе отключили линию? Ты же мог, ты действительно мог то, что никому не подвластно! Пройти сквозь стены, рассмеяться в ответ на пули, дотянуться до любого уголка сети. Это было! Мы целовались, взлетев в небо над Диптауном, — ты помнишь?
— Неудачник ушёл и унёс всё, что дал мне...
— Всё ли? Мост, Лёня! Мост! Ты же начал проходить его во сне, помнишь? Два, три раза?
— Больше, Вика. Я просто не говорил тебе... каждый случай.
— Почему? — Она чуть отстранилась.
— Ну... чтобы ты не поняла, что со мной происходит.
— Ты думаешь, я могла этого не понять? — Она лишь покачала головой. — Не говорить — да. Но не понять?
— Прости.
— Не за что. Но ты шёл этим мостом, Леонид. Без всякой сети, без компьютера и модема...
— Ты же сама давала другое объяснение.
— Мало ли, что я могу сказать...
Она замолчала.
— Я не знаю, что мне делать... — сказал я тихонько, будто жалуясь.
— Думай. Ты дайвер. И скажи... — Вика вдруг замялась. Немного отстранилась от меня, посмотрела строго и испытующе.
— Что?
— Когда ты заподозрил, что Нике — дайвер?
— После того, как Нике не отстала от нас на тросе.
— Да... я поторопилась. А когда подумал, что Нике — это я?
— В самом конце. Уже после дворца.
— Значит, когда ты говорил Нике, что она тебе нравится, ты ещё не знал, что это я?
— Ну это же была ты!
— Но ты этого не знал?
Ну вот. Проблема.
— Чувствовал... — Я улыбнулся. — Вика, наверное, я просто чувствовал, что это ты. Знаешь... как в сказке принц находит принцессу среди сотни девушек, закрывших лицо...
Я могу сейчас сказать много красивых слов.
Так много, что сам поверю — чувствовал, догадывался, знал...
Я надену красивую маску, сродни тем, что надевал в Диптауне. Я уговорю Вику поверить — она хорошо чувствует ложь, но ей захочется поверить. Моя ложь не станет стеной — наоборот, мостом. За мной нет никакой вины... не может быть виной комплимент, даже по самой пуританской морали. А Вика далеко не пуританка.
Я просто чуть-чуть совру.
— Ничего я не чувствовал, если честно, — сказал я. — А если и чувствовал, то совершенно неосознанно. Просто мне понравилась Нике. Симпатичная, боевая девчонка.
Совершенно не представляю, как Вика отреагирует. Раньше догадался бы легко. Сейчас — не знаю.
— Она мне самой понравилась. — Вика улыбнулась. — После Мадам — самая приятная личность. Мне даже захотелось пойти работать в этот дурацкий «Лабиринт Смерти».
— А как же реальный мир?
— Тогда — подрабатывать...
— Не надо. Хватит в нашей семье одного ненормального, не выбирающегося из глубины.
— Леонид...
Я посмотрел Вике в глаза.
— Найди Тёмного Дайвера. Найди и поговори. Выясни, чего он хочет.
— Он найдёт меня сам, Вика. Я ведь пустил дезу, что Дибенко нанял меня убить Тёмного Дайвера.
— И дезинформация стала реальностью... Леонид, ты ведь не собираешься этого делать?
— Нет. Наверное — нет.
— Вот про «наверное» — забудь. Тот паренёк мог не знать, что творит, когда стрелял. Ты — будешь знать. И будешь помнить, всегда.
Она была сейчас очень серьёзной, моя Вика.
— Он уже стрелял в нас, Вика.
— В ответ на ваши выстрелы.
— Не важно. Он ворвался в чужой дом.
— Он всё-таки хотел диалога!
— Вика, у него есть оружие третьего поколения.
— Это только слова Дибенко. Тёмный Дайвер мог блефовать, мог угрожать. Но разве он кого-то убил?
— Когда он убьёт, Вика, я тоже это буду помнить всю жизнь. И не знаю, что будет для меня больнее: знать, что убил я, или что убили моего друга.
— Леонид... — Она вздохнула. Снова прижалась ко мне. — Ну Лёня, Лёня...
Почему я как каменный?
Я хочу отомстить?
Или не готов простить?
Или, вот ведь что самое страшное, завидую тому из нас, кто сохранил в полной мере всю свою силу? Сохранил — и отбросил все те правила, нормы, что всегда опутывали дайверов.
Может быть, я и этому завидую?
Этой лихой бесшабашной свободе, с которой Тёмный Дайвер преследует Дибенко, заставляя скрываться создателя самой глубины? Весёлому азарту, с которым он вошёл в дом Чингиза, принуждая нас к разговору, лёгкости, с которой нажал на спуск — не на игровом полигоне «Лабиринта», а в обычном мире Диптауна?
Я не знаю, кто и почему назвал его Тёмным Дайвером. Может быть, прозвище заслуженное. Если он так назвал сам себя — это ещё хуже. Это позиция.
— Не делай необратимого, Лёня!
— Знаю.
— Никогда не делай необратимого. Одно слово «ненавижу» не искупит десять слов «люблю». А одну смерть...
— Знаю, но одна смерть уже случилась!
Я замолк, услышав собственный голос. Хочу отомстить, или не могу простить? Вот в чём вопрос.
— Вика...
Её лицо всё-таки стало мокрым, я ощутил соль на губах.
— Вика, я попробую. Я действительно попробую.
— Ты — дайвер, Лёня... помни это...
— Я...
Руки вдруг стали горячими.
А слова — просто ненужными.
— Я не дайвер, Вика... сейчас и здесь.
— Ты чёрт знает сколько не спал... — Она улыбнулась. — Уверен?
Я кивнул.
— Уверен. Этой ночью я не хочу смотреть на звёзды. И говорить о врагах — тоже.
Вика кивнула. И я увидел, как сквозь слёзы проступила её улыбка:
— Ладно... звёзды подождут. Я их попрошу. А врагов и спрашивать не станем.  

10

Проснуться утром — это хорошо.
Именно утром, не к полудню, когда бьёт сквозь шторы резкий солнечный свет, шумят машины, визгливо кричат дети, а голова с самого утра не отдохнувшая, а усталая.
Встать в восемь утра... для обитателя Диптауна это почти подвиг.
Вика поднялась раньше. Я слышал, как она ходит по кухне, что-то негромко напевая, как бормочет включённый телевизор. И пахнет чем-то вкусным. И можно понежиться в кровати, не вспоминая ни о какой глубине, о мелких и крупных дрязгах, о ненужных подвигах, о хитрых интригах виртуального мира... интригах, которым место в мусорной корзине, которые успеют пожухнуть к вечеру и рассыпаться в прах на следующий же день.
Ритм... бешеный ритм Диптауна. Я люблю его. Но иногда так хочется забыть о жестяном ящике, набитом микросхемами, не открывать волшебные ворота в огромный и пленительный мир. Побыть в обычной комнате, где отстают у потолка обои, где скрипит рассохшийся паркет, тянет холодком из форточки... где женщина, которую любишь, напевает на кухне, готовя завтрак для тебя, лоботряса...
— Лёнька, внимание...
Когда Вика появилась с подносом в руках, я оторопел.
— Я тебя хоть раз поила кофе в постели?
— Нет, — честно сказал я.
— Исправим упущение.
...Это только в фильмах красиво выглядит. Или у них там кровати другой системы. И пищеводы иначе устроены. Пить полулёжа — это ещё ничего, а вот есть — совсем другой коленкор. Континентальный завтрак — дело хорошее, но тосты имеют обыкновение крошиться, причём не на поднос, а на постель. Яйца всмятку — и те плохо бьются о поднос, когда тот лежит на толстом одеяле, а под одеялом собственный мягкий живот.
— Можешь честно хвастаться друзьям, что жена приносит тебе завтрак в постель, — сказала Вика. — Только не уточняй, как часто. Ладно?
— Ладно.
И всё равно мне безумно приятно. Пусть даже я предпочитаю завтракать сидя, умывшись и почистив зубы.
— Вика, — отхлёбывая кофе, спросил я. — Какие у тебя планы на сегодня?
— Работать. Я позвонила, что немного задержусь... но именно немного.
— Ты можешь сегодня забыть про работу? Давай куда-нибудь сходим. В театр. На концерт. Просто побродим где-нибудь...
Вика смешно надула губы.
— Ага... хорошо бы... Но не выйдет.
— Почему?
— Потому что ты тоже работаешь сегодня.
Она улыбнулась, чмокая меня в лоб.
— Не хочу, — тоном капризного ребёнка воскликнул я.
— Это очень хорошо, что не хочешь. Но надо. Ты поедешь к своим друзьям. Вы решите, что делать с файлами Дибенко. Вы свяжитесь с ним... попробуете найти Тёмного Дайвера. И разберётесь наконец, что со всем этим делать.
— Кто и что хочет делать, — уточнил я.
— Именно. Найдите баланс интересов. Моё мнение — не стоит сейчас этой штуке появляться в мире. Во всяком случае, широко и открыто. Человечеству не хватает только искусственного интеллекта и людей, обретших бессмертие в электронном мире... для полного психоза. Мне кажется, что Дибенко это понимает. И этот... Тёмный... не может не понимать. Чего-то же он хочет? Вряд ли раздать файлы всем желающим или довести Дибенко до банкротства и самоубийства. Деньги, власть, слава, уязвлённое самолюбие... Ищите мотив. Ищите компромисс. Это моё вам напутствие... со стороны прекрасной части человечества.
— Ладно. — Я улыбнулся. — Попробуем...
— И береги себя. — Лицо Вики стало серьёзным. — Пожалуйста. Если увидишь Тёмного Дайвера — выныривай. Вдруг Дибенко прав, и он вооружён?
— Хорошо.
— Лёня... я понимаю, что это не шутки. И что теперь вы все рискуете жизнью. Мальчишку вы лучше вообще не берите с собой в Диптаун — он потенциально самый удобный заложник.
— Да. Я скажу Чингизу.
— Мне очень не хочется забывать то, что я говорила вчера. Забывать, чтобы взять в руки оружие и самой выходить на охоту. Но ты же знаешь, я это сделаю.
— Знаю.
— Тогда береги себя. И причешись.
Я поперхнулся кофе от столь причудливого переплетения советов. Но Вика уже отставила поднос на тумбочку, встала с кровати, оправила юбку. Улыбнулась.
— Мне пора. Удачи, Лёня. Крепкого коннекта, быстрого пинга...
Интересно, как на самом деле провожают на войну?
Не знаю... слава богу. Сам не провожал, меня не провожали. Крутятся в памяти картинки — из школьных учебников, из книжек, из фильмов. «Со щитом или на щите...» Разноголосый бабий вой... Молчаливый, даже не молящий — смирившийся загодя со всем, что может случиться, взгляд...
Или так — «крепкого коннекта, быстрого пинга». Даже это пожелание устарело. Не через модем я вхожу в глубину, чтобы замирать истуканом на время разрыва и восстановления связи, притормаживать с ответами, когда связь просто ухудшается. Но нового пожелания ещё не придумано... или мы его просто ещё не слышали.
Надо попытать Пата или Илью. Молодёжи лучше знать.
А ещё неделю назад я бы подумал, что надо найти и спросить Ромку...
Хлопнула в прихожей дверь. Я встал, стряхнул с постели крошки прямо на пол. Вечером обязательно устрою уборку. Вике будет приятно. И пол помою. И даже с полок и шкафов пыль сотру.
А сейчас — собираться.
Душ. Ледяные и горячие струи. Мускусный запах тела.
Кто там собирался не идти сегодня в глубину?
Да был тут один такой...
Я провёл по запотевшему зеркалу мокрой рукой. Посмотрел на себя. Краснота из глаз почти ушла. И чуть-чуть разгладились губы, привыкшие сжиматься в тонкую нить.
Компромисс?
Посмотрим. Как получится. Худой мир лучше доброй ссоры.
Но ведь если бы Тёмный Дайвер не подставил вместо себя Падлу и Ромку — пацан был бы жив...
— Я попробую, Вика... — сказал я, заставляя губы разжаться. — Я, честное слово, попробую.

В метро было людно. Я отвык ездить в часы пик, что ни говори. Стоял у самой двери, между бомжеватым стариком, заранее усталой женщиной и мрачным тинэйджером, закупорившим уши плейером. Вряд ли я выглядел лучше их... ну, исключая, конечно, старика в грязном пальто. В меру затрапезный вид, помятое, бледное лицо, напряжённый взгляд.
Да ведь это страт, социальный срез общества. Стоит, конечно, добавить ещё нувориша вроде Чингиза... но они в метро не ездят. Но и без таких неплохо. Старик, которому уже всё равно... Женщина, привычно тянущая какую-то унылую лямку... Мальчишка, не желающий видеть и слышать ничего вокруг.
Ну и я, конечно же.
Не столько вынырнувший дайвер, сколько свежевсплывший утопленник. От старика — равнодушие к своему бренному телу и внешнему виду. От женщины — усталость, только не из-за пребывания за прилавком или в конторе, а по собстственной глупости. От подростка — пробки в ушах... когда дело касается реального мира.
Чего не хватает нам всем, чего? Здесь, в настоящем мире? Я не верю в то, что плохих людей больше, чем хороших. Я не верю в то, что мы слабее. Я не верю, что каждый желает каждому зла. Да, можно привести сколько угодно примеров против. Убийцы, психопаты, дегенераты, просто хамы, эгоисты и подлецы. Полно их в мире. Но всё равно они в меньшинстве — иначе мир давно превратился бы в окровавленную мясорубку...
«Разве он ещё не превратился?» — спросил я сам себя.
Нет. Наверное, нет. Иначе крепкий паренёк пинал бы валяющегося на полу старика, изгоняя из мира старость и грязь. Женщина подхватила бы монетки, высыпавшиеся из карманов жертвы. Все остальные пассажиры заключали ставки — на какой минуте старик испустит дух.
А я сидел бы дома, в шлеме и комбинезоне, слабо подёргиваясь в кресле, в то время как в райских дебрях Диптауна гурии ублажали бы моё виртуальное тело...
Ведь всё-таки я еду сейчас к Чингизу не потому, что беда грозит лично мне. И мальчишка плюнул бы мне в лицо, а женщина влепила пощёчину, услышав мои мысли.
Даже не потому, что эти мысли — лживый бред. Паренёк брезгливо морщится, когда его взгляд падает на старика. А для женщины, явно немалая сумма те два доллара в день, что я не задумываясь отдаю фирме «Ньюком-порт» за право ходить в глубину.
Вот только есть во всех нас что-то ещё, помимо звериного оскала, помимо добрых животных инстинктов и весёлого гогота. В ком-то больше, в ком-то меньше. Но всё равно есть во всех. Берьером между зверем и человеком. Крепкой решёткой, которую можно пилить или вкопать поглубже — как хочешь. Мостом над пропастью.
Я не знаю, когда не станут нужны эти решётки. Может быть, и впрямь, лишь когда козлёнок возляжет рядом с барсом.
Только если бы я верил, что они навсегда, — ещё вчера бы взял подаренный Дибенко пистолет и пошёл наводить в Диптауне свои порядки.

Дверь мне открыл Чингиз. Чисто выбритый, подтянутый, в джинсах и клетчатой байковой рубашке.
— Проходи, — без всякого удивления сказал он.
— Не разбудил?
— Нет. Я всегда встаю рано. Это Пат и Падла спят до полудня.
Из-за спины Чингиза вышел ретривер. Я протянул руку любопытному Байту, пёс ткнулся носом в ладонь и по-свойски потёрся о мою ногу.
— Пошли на кухню? — предложил Чингиз.
— Пиво? — подозрительно спросил я.
— Нет, думаю, кофе. Кофе с коньяком. Или с рижским бальзамом. Ты любишь рижский бальзам?
— Конечно. Как положено любому бывшему советскому человеку.
Видимо, судьба у меня такая — пить кофе...
На кухне с наших прошлых посиделок ничего не изменилось. Совсем. Даже пустые бутылки из-под «Жигулёвского» присутствовали, только я очень сомневался, что они те самые. Падла, похоже, пиво пьёт как воду.
— Сейчас...
Растворимый кофе Чингиз явно презирал. Кофеварки — тоже. Я сидел и смотрел, как он засыпает в маленькую ручную кофемолку горсть зёрен — «Коломбо», от «Московской кофейни на паях», неторопливо, аккуратно мелет...
— Ничего, что кофе наш? — спросил Чингиз. — Некоторые кривят нос, но... действительно хороший кофе, правильно обжаренный. Я не покупаю импортных товаров, если есть достойные отечественные заменители. — Он подумал секунду и добавил: — Только вот редко они находятся...
— Ничего. Я сам такой пью.
Хорошо быть богатым. Можно и повыпендриваться.
— Чингиз, на чём ты деньги делаешь?
— Компакты, — спокойно ответил Чингиз. — Пиратские компакты. Сидишники, ДВД. «Виндоус-Хоум» за пару долларов, свежие игры, сборники программ... Когда ты идёшь на митинский радиорынок или просто подходишь к лотку — ты отстёгиваешь мне немножко денег. На кофе.
Он высыпал молотые зёрна в турку.
— Вот я сейчас тебе и компенсирую этот позорный факт...
— Ясно.
— Переводы игр... если игра нравится, я порой и сам этим занимаюсь. Если нет — отдаю ребятам. Иногда Пату. Ему хочется самому зарабатывать...
— Теперь понятно, кому я обязан дешёвыми шуточками. «Ваш корабль пристал к острову сирен, те пели «Депеш Мод», так клёво, что часть команды дезертировала».
— Это точно не Пат, он «Депеш Мод» не любит...
Чингиз разлил кофе по чашкам. Достал и поставил на стол бутылку рижского бальзама, маленькие серебряные рюмки.
— Ты как будешь, в кофе или отдельно? Я обычно отдельно.
— Я тоже.
Мы оба невольно усмехнулись.
— Удачи нам... — Чингиз поднял рюмку.
— А мне? — мрачно донеслось с лестницы. — Ты, что ли, Лёня?
Падла стоял, почёсывая живот, близоруко щурясь.
— Опять очки потерял? — спросил Чингиз.
— Не потерял. Я помню, они где-то в квартире... кажется.
Подтягивая свои чудовищные сатиновые трусы, Падла уселся рядом.
— Кофе в турке, бери, пока не остыл, — посоветовал Чингиз.
— Нет бы налить старому другу... совсем стыд потерял... — буркнул Падла и потянулся к плите. — Вот придут тебя раскулачивать, слова поперёк не скажу!
Он крякнул, торжествующе бухнул турку на стол. Поискал глазами чашку, вздохнул, отхлебнул прямо так. Плеснул в кофе бальзама. Изрёк:
— Лепота... что ни говори... Чингиз, я у тебя, наверное, до весны поживу. Хорошо?
— А если я скажу нет, ты, можно подумать, уедешь.
— Нет, конечно. Ты мне должен. Червонец. Ещё с баржи.
Чингиз ухмылялся. Чингиз веселился от души.
— Ничего я тебе не должен. Ты мне червонец честно проиграл. Ты не уложился в срок.
— Уложился, ты поздно выключил секундомер! — рявкнул Падла. — Вот на что только эти бизнесмены не идут, чтобы денег нахапать... нет, ты глянь на него, Лёня!
— А что это за баржа? — спросил я. — Уже сколько раз слышал...
— С баржи той пошло всё хакерство российское! — торжественно сказал Падла. — За хакеров!
— И за дайверов, — поднимая рюмку, добавил я.
— «Экстишку» мы спёрли тогда, — сказал Чингиз.
— Не спёрли! Позаимствовали! Мы же её честно вернули!
— Да, через четыре года. Кстати, зря. Надо будет выкупить... если жива ещё. Пусть стоит старушка, будем иногда в «Диггера» играть.
— «Диггер»... — мечтательно сказал Падла. — Да...
— Собиралась там компания... начинающих программистов. На старой, стоящей на приколе барже. Вокруг единственного компьютера. — Чингиз улыбнулся, явно вспоминая что-то своё. — Учились. Всему. Пили дрянное пиво, дрянной кофе, ели трёхкопеечные булочки и котлеты из опилок... Хорошо было. Правда, Тоха?
— Правда, — кивнул Падла. — Только у меня тогда «харлея» не было. «ИЖ-Юпитер». А так — хорошо.
Он шумно втянул в себя кофе. Вытер рот тыльной стороной ладони.
— Ну... братцы-кролики. Что делать-то будем?
— А зачем что-то делать? — ответил Чингиз вопросом. — Помешать Дибенко распространять программу — не в нашей власти. Самому её распространять... да, я понимаю, как будут улетать диски с программой, позволяющей создать свою бессмертную копию в виртуальном мире. Но знаешь, мне на жизнь и так хватает.
— Что Дибенко намерен делать с программой? — спросил у меня Падла.
— Не знаю. — Я пожал плечами. — Можно попробовать спросить. Вдруг и ответит честно.
Чингиз вздохнул:
— Программы такого рода, на разработку которых ухлопано море денег, над которыми трудились десятки специалистов, не кладут под сукно. Это вообще невозможно. Весь вопрос в том, когда её выбросят на рынок.
— Тёмного Дайвера надо спрашивать... — сказал я. — Чего он хочет...
— Придёт он. — Чингиз прищурился. — Куда денется...
— Приветики...
На кухню зашёл Пат. Заспанный, протирающий глаза, в джинсах и босиком.
— Чего вы так рано... — открывая холодильник, буркнул он. Замер на миг, высматривая добычу, потом вытащил коробочку йогурта и плюхнулся за стол. — Орёте тут, на весь дом слышно...
— Иди умойся, — велел Чингиз.
— Угу. Поем только...
— Правильно, — поддержал пацана Падла. — Лишняя гигиена — это происки изнеженного западного общества. Настоящий хакер должен быть грязным, непричёсанным, с жёлтыми зубами и лицом серого цвета.
Пат исподлобья посмотрел на хакера, но упрямо продолжал есть йогурт.
— У меня сегодня дела, — сказал Чингиз. — В глубину смогу пойти лишь вечером. Давайте встретимся здесь же... но в глубине. В семь часов. Нет, лучше в восемь. Всех устраивает?
— Пораньше бы... — сказал Пат. — А?
— Парень, тебе лучше пока не ходить в глубину, — сказал я.
— С чего это?
— Из детей традиционно получаются самые лучшие заложники.
Пат фыркнул:
— Я сегодня буду ростом в два метра и с бородой...
— Леонид прав, — кивнул Чингиз. — Думаю, пару дней тебе надо провести без виртуальности.
По взгляду мальчишки я понял, что упал в его глазах... значительно глубже той несчастной пропасти перед Храмом.
— Лёнька, я на тебя вообще обижен!
— Но послушай...
— Ты в меня из ракетомёта пальнул! — облизывая ложку, сообщил Пат. — И убил насмерть. А если бы у меня болевой шок случился? Или аппендицит лопнул?
— Не заговаривай зубы, — спокойно ответил Чингиз. — Ты сегодня без глубины.
— Ну и посмотрим, чего вы там без меня навоюете... — буркнул Пат. — Программу ту откроем? Я поюзать хочу немножко... не в глубине, так просто... Хелпы почитаю...
— Я свой ключ забыл, — усмехнулся Чингиз. — Поел? Иди умывайся.
— Гады, — бросил Пат, вставая. — Что, троим мужикам легко с ребёнком справиться?
— Как обижаться, так ты ребёнок, — доставая папиросу, сказал Падла. — А как порнуху гигами таскать — совсем взрослый.
Похоже, с Падлой тинэйджер предпочитал не спорить. Засопел и вышел.
— Сам не полезет? — спросил я.
— Нет. Он видит, что мы не шутим. — Чингиз тоже закурил. — Программу ему... поюзать...
— А что мы, собственно говоря, испугались? — Падла выпустил густой клуб дыма. — Ну да... непривычно. Новая декорация в театре жизни. Искусственный разум... разумный, или почти разумный электронный двойник, возможность пребывать одновременно и в глубине, и в реальном мире...
— Это не новая декорация, — сказал я. — Это новая сцена, на которой нам придётся... даже не играть, жить.
— И всё равно. Мы привыкли сразу видеть плохое. Привыкли подозревать, привыкли опасаться. А вдруг это — чудо? Спасение? Наступление золотого века? Вкалывают, понимаешь, роботы! Счастлив, не поверите, человек!
Падла обвёл нас торжествующим взглядом. Я промолчал. Чингиз — тоже.
— Вот... — Падла старательно забычковал папиросу, положил на подоконник. — Не выбрасывайте, может, докурю ещё... Пойду я спать, боевые товарищи. Прав мальчик, орёте тут ни свет ни заря...
Вставая, он ловким движением прихватил почти полную бутылку бальзама. Чингиз не заметил или не счёл нужным возражать. Сказал, глядя в окно:
— В чём-то он прав... не находишь?
— Насчёт сна? — не удержался я.
— Насчёт подозрений и опасений. Насчёт нацеленности на худшее. Да... это нужно. Это спасает порой. Вот только, что, если сейчас совсем другой случай?
— Не знаю, — честно сказал я. — Не знаю, Чингиз.
— То-то и оно...
Чингиз встал. Подошёл к окну, постоял, засунув руки в карманы.
— А что тогда делать, Чингиз? — спросил я. — Что делать, если не знаешь, какая дорога ведёт к добру, а какая — к злу?
Чингиз задумчиво поднял заначенный Падлой чинарик. Щёлкнул зажигалкой, раскурил. Поморщился:
— Как он курит эту гадость...
— Стоять на месте? — сам себе ответил я. — Тогда далеко не уйдёшь. Вернуться назад? Совсем плохо...
— Ты идёшь по лесу и натыкаешься на высокую стену, — неожиданно сказал Чингиз. — Твои действия?
— Я знаю этот тест.
— Тогда вспомни, как отвечал.
— Иду направо, километр примерно. Если стена не кончается, иду налево — два километра. После этого пытаюсь перелезть.
— Обязательно пытаешься? — заинтересовался Чингиз.
— Да.
— А я сказал, что это зависит от цели. Куда я иду и зачем...
Чингиз затушил окурок, достал свои сигареты. Что-то он сегодня много курит.
— Настоящая зима пришла. Верно, Лёня?
Я тоже встал и посмотрел вниз.
Снег. Белый, чистый, мягкий. Он не искрится на солнце — небо затянуто облаками. Но это уже настоящий снег. Он не сойдёт до весны.
— Новый год, — сказал Чингиз. — Апельсины, пирог в духовке, салаты, шампанское... Ёлка, музыка, шутки, куранты... похоже на тест на свободные ассоциации, верно?
— Похмелье, мусор, усталость, потерянная запонка... — сказал я. — Ты ведь не это вспомнил в первую очередь?
Чингиз кивнул. Улыбнулся:
— Я больше люблю лето. Только оно всегда кончается. Как ты думаешь, Леонид, может быть, это и хорошо? Бесконечное лето. Пусть в электронном мире. Пусть даже там будешь не совсем ты... но ведь там всегда будет лето. Помнишь, когда мы стояли там, в глубине, и ты говорил, что лето кончилось? Так ведь теперь оно может стать вечным.
— Тут каждый решает сам, Чингиз, — осторожно сказал я. — Что важнее... лето, или бесконечное лето. Жизнь, или иллюзия жизни...
Чингиз не просто улыбался. Чингиз веселился.
— Я — живой! — сказал он. — Я живу. Я буду жить. Лето кончится не скоро.
Как его зацепило...
А он меня словно уже и не видел. Смотрел в окно, смотрел на белый снег, столбик пепла сползал с сигареты, улыбка как будто приросла к лицу.
— И сейчас — тоже лето. Только очень морозное. Но будет новое лето... я чувствую его дыхание, лёгкую поступь по заснеженным листьям... Лето...
Он жадно втянул дым.
Так не разговаривают. Даже на сцене, если пьеса не из девятнадцатого века.
Уж тем более так не говорят богатые бездельники, какими бы симпатичными и образованными они ни были.
— Жаркий ветер на щеке, вкус земляники на губах, звёзды в небе, касание тёплой воды... Лето... Оно уходит так быстро, что не успеваешь крикнуть «постой!» И кажется, долго кажется, что оно ещё здесь. В кончиках пальцев — память, память о лете. Дрожью, судорогой, головой вскинутой навстречу дождю, тихим смехом и случайной улыбкой — лето... Всё-таки лето. И ты идёшь по его тающим следам... два часа в машине, три часа на самолёте, немного пешком — поехали! Куда — не знаю. Приедем. Всё ради лета. Маленького-премаленького. Робкого кусочка отставшего лета. А больше и не надо, иначе умрёшь от тепла... Лето...
— Чингиз... — тихо сказал я. Он не слышал. Он догонял своё лето.
— Дайте мне мой кусочек лета... А он и так со мной. Навсегда. Моё лето. Какое было, какое есть, какое будет. Лето навсегда! Я ведь помню, как оно уходит. Как жёлтое солнце плавится в алый закат. Как ветер начинает пахнуть снегом. Я улыбался ветру. Я просил его: «Подожди!» Чуть-чуть! Оставь мне немножко лета! А ветер видел таких, как я, не раз. Пока было тепло — он не спорил со мной. Но стало холодно, и ветер прошептал: «Лето кончилось». Я поверил не сразу. Но лето кончилось. Пошёл дождь. Холодный, унылый, серый. Я протянул руку и поймал каплю воды. Мне не понравилось отражение. «Это не я! — сказал я воде. Но капля застыла крупинкой льда. И я понял, что это — моё отражение. И самое страшное — оно не тает на моей ладони. Значит, ладонь не теплее льда.
Чингиз засмеялся.
— И вот тогда я понял — лето кончилось.
— Что с тобой, Чингиз? — только и спросил я.
— Да всё в порядке...
Он кинул в пепельницу истлевшую сигарету. Спросил:
— Неужели ты ещё не почувствовал, Леонид? Этого великого искуса? Этого дыхания вечного лета? Да чего стоит придуманное Дибенко оружие! Не он — так другой бы сумел... рано или поздно. Давай судить его не этим. Глубиной. И вечным летом. Жизнь, иллюзия жизни... я, или мой двойник... Да какая разница? Если он войдёт в лето? Леонид... джинна не удержать в глиняном кувшине. Глубина станет иной. Будем мы что-то делать или нет — всё равно. Может быть, поможем прийти новому миру? Раскроем ключи, поставим на машины «Искусственную натуру». И уйдём в лето...
— Нет, — сказал я.
— Почему?
— Есть ещё Маньяк, Маг, Крейзи. От их слов зависит, вспомню ли я свой ключ. Есть Вика. От её слов зависит, уйду ли я в лето. Есть Дибенко. И поверь, он думает над всем этим не первый день. Есть Тёмный Дайвер. И я хотел бы узнать, чего он добивается.
— Столько условий... — Чингиз кивнул. — Столько условий и одно лето на всех.
За нашей спиной раздался всхлип. Я обернулся.
Падла стоял у стены и утирал слёзы грязным носовым платком.
— Чингиз... — Он трубно высморкался. — Чингиз, спой ещё разок про лето? А? Я не всё запомнил. Как там... «малиной во рту», «я буду долго гнать велосипед»...
— Сволочь ты бессердечная, — огрызнулся Чингиз. — Бессердечная и неромантичная.
— Я? Я за папиросой спустился. А ты её уже скурил. Но я тебе всё прощу, Чингиз. Ты только ещё про лето... Слушай, а про весну так же можешь?
— Не могу. Весна — это промежуток между зимой и летом, она не самодостаточна.
— А говоришь, что я не романтичен, — вздохнул Падла. — Ладно... замяли. Ты только не забудь, поэт, тебе сейчас на разборки ехать.
— Сколько раз я тебе говорил, что на разборки не езжу! Это деловые переговоры!
— Да какая разница, как назвать? — Падла подмигнул мне. — Сигарет оставь и езжай. Ствол только не забудь почистить...
Чингиз посмотрел на меня:
— Веришь, что я однажды выставлю этого типа из дома?
— Нет. — Я покачал головой.
— Вот и он не верит. Ладно... шутки шутками... Откуда пойдёшь в глубину, Леонид? Пат не в счёт, значит, свободная машина есть. А канал у меня хороший.
— Лучше я от себя. Привычнее.
— Хорошо. Приходи в восемь.
Чингиз вышел из кухни. Прикорнувший под столом ретривер поднялся, потоптался на месте, глядя то вслед хозяину, то на нас.
Количество перевесило качество. Байт испустил почти человеческий вздох и улёгся обратно.
— Находит на него порой, — весело сказал Падла. — Романтик фигов... Тут, главное, выслушать и вовремя съязвить. А то ведь не выживет в своём бизнесе. Расскажет деловому партнёру о несовершенстве мироздания, о красоте, скрытой в серых камнях, об уходящем лете, о том, как горько кричит птица, заблудившись в ночном беззвёздном небе... И поставит кто-нибудь галочку в уме — «Чингиз слабеет». И всё. Оцеола промахнулся. Или Акела промахнулся? Кто там был вожаком стаи, а кто вождём семинолов?
— Акела.
— Что — Акела?
— Акела промахнулся.
— Не врёшь? — подозрительно спросил Падла. — Давно Киплинга не перечитывал...
— Теперь не промахнётся? — поинтересовался я.
— Теперь... теперь, скорее, загрызёт кого-нибудь. Чингиз на работе, и Чингиз в кругу друзей — разные люди. С первым я, слава всевышнему, почти не знаком.  

11

deep
Ввод.
Цветная метель...
Почти для всех дип-программа ассоциируется со снегом. С тёплым, цветным, но всё-таки со снегом. Но теперь Дибенко готов подарить миру вечное лето.
Почему же оно кажется мне снежной пустыней?
Я не прав. Нет... не то. Я не вправе. Не вправе решать за других. Если даже для Чингиза «Искусственная натура» — обольстительный искус... то что говорить про других? Про паренька из провинции, который остаётся на ночь на работе, запертым на ключ, лишь бы влезть через чахлую линию в глубину, без всякого комбинезона и шлема... лишь бы оказаться под небом Диптауна, вдоволь наиграться на эльфийских пространствах, забежать в дешёвый бордель и посетить недоступный в жизни ресторан... Что говорить о прикованном к креслу инвалиде, для которого глубина — единственный шанс ступить собственными ногами пусть по нарисованной, но такой настоящей траве. Что говорить о всех несчастных, тоскующих, измученных, уставших, разочарованных?
Глубина...
Танец, танец тёплых снежинок. Затягивающий в темноту водоворот. Калейдоскоп, фейерверк...
Свет.
Стою в своём гостиничном номере. Всё нормально. На кровати — Протей и мотоциклист. Усталые старые куклы...
Ты придёшь ко мне, Тёмный Дайвер. Придёшь, и мы поговорим.
Проверяю карманы. Вот подаренный Дибенко пистолет.
Значит, к разговору я готов.
А вот и пейджер с мигающим огоньком. Ну... наконец-то Дик появился...
Видно, сильно сдали нервы от прорвавшегося вслед за нами Императора...
Самого Дика в глубине нет, он оставил сообщение на пейджере.
Включаю приём, и появляется изображение.
Вот те раз... Мы редко знаем друг друга в лицо.
— Привет, Леонид.
А он и впрямь старик. Чёрт возьми. Ему за пятьдесят. Точнее не опеределю. У меня было слишком мало знакомых чернокожих.
Ну никогда я не предполагал, что Крейзи Тоссер — негр!
— У меня совсем мало времени, — говорит Крейзи. Пытается улыбнуться. В лице — боль. Он лежит, и вокруг суетятся какие-то тени. — Я выпросил... одну минуту. Ничего. В наше время от первого инфаркта не умирают. Верно?
— Верно, Дик, — говорю я, хоть он и не может меня слышать, его давно увезли в больницу, над ним сейчас колдуют врачи и сиделки, и я верю, что всё будет нормально, Ричард обеспеченный человек, американская медицина не чета нашей, и всё обязательно будет хорошо, не может не быть...
— Дочка отправит тебе письмо... а со мной всё будет хорошо. Нервы сдали, Леонид. Старый я стал. Старый и глупый. Ничего...
Дик смотрит куда-то в сторону, едва заметно кивает. Его торопят. Не знаю уж, что он сказал, что соврал, чтобы ему позволили наговорить перед камерой это сообщение. Что-нибудь о важном контракте, о сделке в миллион долларов, наверное...
— Я верю, что ты дошёл. И что всё сделаешь, как надо, тоже верю. Удачи тебе... дайвер. Поработай и за меня... слабонервного глупца. Удачи.
Изображение исчезает.
Такие дела... такие дела.
Я вспоминаю, как изменилось лицо Дика, когда Император спросил «кто вы».
Вот такой зарождающийся искусственный интеллект. Вот такой прогресс. Убивает, во всяком случае, почти по-настоящему.
Нет, я не думаю, что Император ударил Крейзи Тоссера чем-то вроде оружия третьего поколения. Скорее, тут действительно виноваты нервы. Напряжение, усталость... и больное сердце.
И всё-таки сотворённая Дибенко жизнь уже готова убивать.
Открываю дверь. Осторожно выглядываю в коридор, выхожу, запираю.
Пока спускаюсь по лестнице, кидаю на пейджер Дибенко просьбу о встрече. Не люблю ждать. Поэтому, наверное, и приходится вечно этим заниматься.
Только поймать такси в Диптауне никогда не проблема. Едва поднимаю руку, как притормаживает машина. Водитель — молодой панк с гребешком цветных волос на голове и в рваной куртке на голое тело. Кажется, программа. Называю адрес и раскидываюсь на заднем сиденье.
Сегодня на улицах постоянные пробки. Такси еле ползёт. Минуем Виртуальную площадь, потом машина сворачивает куда-то в китайский квартал.
— Так будет быстрее? — интересуюсь у водителя.
Чайна-таун появился в глубине недавно. Китай очень долго не желал входить в общую виртуальность. Но всё-таки и их проняло...
Теперь квартал стремительно разрастается, раздвигая Диптайн вокруг себя. Пространства в виртуальности — сколько угодно. Наверное, китайцам это нравится.
— Быстрее, — говорит водитель.
— Уверен? Смена маршрутизации...
— Уверен.
И тут манера ответа перестаёт мне нравиться.
Я смотрю в крепкий, бритый затылок. Прокручиваю в памяти короткий разговор.
Программы-водители изначально вежливы. Лаконичным до грубости умеет быть лишь человек.
Додумывать не успеваю. Что-то вопит внутри — инстинкты, чутьё, интуиция.
В следующий миг я прикладываю к затылку водителя ствол пистолета. Мягко, но ощутимо.
— Останови машину!
Цветные фонарики над лавками. Бумажный дракон в сочно-синем небе. Улыбающиеся, все сплошь улыбающиеся, лица прохожих.
— Машину, — повторяет водитель. И начинает набирать скорость.
Это не программа! Я отдал приказ и не получил ни отказа в выполнении, ни послушания. Только человеку дано лгать и тянуть время.
— Парень, ты пожалеешь. У меня оружие третьего поколения.
Водитель поворачивает голову. Улыбается.
У меня перехватывает дыхание — он смотрит на меня, но продолжает мчаться по улице, продолжает рулить.
— Правда? И что с того?
Со мной не может случиться ничего страшного. Не должно. Я в виртуальности, чёрт возьми, и самая большая из возможных неприятностей...
Самая большая — смерть.
Толчок, глухой удар о капот — чьё-то тело отлетает к обочине. Крики. Ничего страшного, конечно, у человека сработает выход по недопустимо сильному физическому воздействию. В Диптауне можно было сделать любые столкновения абсолютно безопасными, человек мог бы встать, отряхнуться и пойти дальше. Но тогда, рано или поздно, он мог бы шагнуть на реальную дорогу, не боясь несущихся машин...
Водитель, даже не оборачиваясь, начинает хохотать. Он не мог не понять, что произошло... и он смеётся.
— Останови! — повторяю я.
Чего он добивается? Задержать меня в глубине? Доставить куда-то, куда я ехать не собирался?
— Потерпи немного, — советует водитель.
Он смотрит в дуло пистолета и улыбается. Потом открывает рот и медленно обхватывает ствол губами.
Безумие. Какой-то немыслимый сексуальный изврат. Минет с пистолетом.
И я вдруг понимаю Крейзи Тоссера, который открыл стрельбу по Императору.
— Зря, — говорю я, пока палец сдвигает предохранитель. — Зря.
Мы по-прежнему несёмся по узким улицам Чайна-тауна, и уже нет никаких сомнений, что это не кратчайший путь к дому Чингиза. Впереди машины будто катится волна — люди разбегаются, освобождая дорогу.
— Три... — говорю я.
Да чего он хочет, чёрт возьми?
— Два...
Снова насмешливая, человеческая улыбка. Какой он весёлый парень! Я, впрочем, тоже умею шутить. Первые пять зарядов — парализующие... если верить Дибенко.
— Один...
Водитель тормозит.
Я даже не успеваю порадоваться за его благоразумие. Машина — в каком-то узком, захламленном тупичке. У стены — человек в тёмном плаще.
И в его руках пистолет.
Я успеваю пригнуться, когда звучит выстрел, и пуля разбивает стёкла. Лежу на заднем сиденье, а водитель, перегнувшись через спинку кресла, ухмыляется, сжимая зубами ствол моего пистолета. Потом начинает откидывать голову, с неожиданной силой выдирая оружие из рук.
И тогда я нажимаю спуск.
Белая пыль, запах горелой кости. Крошево выбитых зубов облачком висит в салоне.
— Ай-яй-яй... — шепеляво произносит водитель. И улыбается.
Пистолет он выпустил. Вот только умирать не собирается. И на парализованного никак не похож.
На стволе пистолета — отпечатки зубов.
Сволочь Дибенко!
Всё снова на инстинктах, я достаю левой рукой револьвер Стрелка, взвожу курок, вскидываю оружие и стреляю в улыбающееся лицо...
А вот со вторым поколением всё в порядке... и даже более чем...
Я должен был убить его машину. Пережечь процессор, так же как пережгли его мне. Виртуальное тело должно было застыть или исчезнуть мгновенно.
Но сегодня всё идёт неправильно.
Пуля входит ему в шею. Вирус, пакет электронных испульсов, троянец — я не знаю, как правильно назвать этот заряд. Но для меня это именно пуля.
И для водителя, видимо, тоже.
Он кричит, вскидывая руки к горлу, зажимая рану ладонями. Кровь хлещет сквозь сжатые пальцы, пальцы проваливаются в рану, раздирают её...
И под скрюченными пальцами — блеск металла и путаница проводов...
Киборг. Панк-киборг. Классический, можно сказать.
Мне сводит руку, я стреляю повторно, и вторая пуля добивает киберпанка.
Голова, украшенная петушиным гребнем, разлетается вдребезги. Кровь, грязь, липкое серое месиво, крошево микросхем и жгуты кабелей.
Какая гадость этот классический киберпанк...
Открываю дверь, вываливаюсь из машины. Падаю в пыль, укрываясь за колесом от того, кто стрелял в меня.
— Эй, Леонид!
Голос смутно знакомый. Молчу, пытаюсь определить, где враг. В голове — полный сумбур.
Заряды третьего поколения не сработали. Но не потому, что Дибенко меня обманул.
Я стрелял не в человека.
Я стрелял в искусственный интеллект. Или — в чью-то «вторую натуру».
Заряды второго поколения помогли. Не знаю, убит ли он полностью, или ему нужно время, чтобы собраться заново, перенести части своего сознания из одного участка сети в другую. Но даже если я нанёс киберпанку непоправимые повреждения — убийцей себя не чувствую.
— Лёня, зачем же так сурово?
Голос насмешливый, голос даже весёлый.
— В ответ на твой выстрел! — кричу я и рывком перекидываюсь за другое колесо.
— О, я стрелял парализующим... Я не собираюсь тебя убивать, поверь.
— Ты Тёмный Дайвер!
— Да, меня зовут и так...
Вот и дождался.
Лежу в грязи, где-то на окраине китайского квартала. Прячусь за машиной, в которой валяется убитый мною искусственный разум. Беседую с Тёмным Дайвером, у которого в руках оружие...
Снова прячу револьвер Стрелка, достаю пистолет «от Дибенко». Через мгновение достаю обратно и револьвер.
Так будет надёжнее.
— Я не сержусь, что ты убил водителя, Леонид. Хватило ума стрелять вторым поколением, да? Ничего, я не в обиде. Их уже довольно много, спасибо Диме Дибенко. И они легко поддаются манипулированию. Импульсивные, как подростки... иногда не могу понять, по-настоящему ли они разумны...
— Чего ты хочешь от меня?
Где же он? Мне видна стена, но я не вижу Тёмного Дайвера.
— Поговорить, Леонид. Только поговорить! Я ведь за этим и к Чингизу приходил, но вы оказались столь негостеприимны...
— Говори! — советую я.
Тихий смех.
— У тебя не лучшая позиция для разговора...
— Ничего, я сумею найти аргумент и в этой позиции... — поводя стволами, отвечаю я. — Давай, вещай!
— Файл, Леонид.
— Какой файл?
— Не валяй дурочку! Мне нужен файл, который достали у Дибенко Падла и Ромка. У нас был договор.
— Ты подставил их, сволочь! Договор расторгнут!
В этом китайском районе есть вообще полиция? После столь шумного проезда по улицам нас должны были арестовать десять раз... попробовать арестовать, точнее.
— Остынь!
Мне показалось — или его голос становится абсолютно серьёзным.
— Я не мог предвидеть, что за ними предпримут охоту с новым оружием! Да, это я настоял, чтобы Падла взял Ромку на взлом!
Надо же...
А Падла этого мне не сказал. Пожертвовал возможностью полностью обелить себя!
Вот такой грубый, шумный, язвительный хакер...
— Пацану это было нужно! Он хотел найти себя в жизни. Понимаешь? И нашёл бы, не случись нелепой трагедии. Я хотел ему помочь. Веришь?
Я лежу в пыли, прижимаюсь лбом к грязному протектору. Я смотрю в пыль.
Я верю.
Почему так происходит? Стоит добраться до самого дна — и видишь, что никто и ни в чём не виновен по-настоящему.
Мне кажется, что Тёмный Дайвер не врёт. Вряд ли у него были основания желать Ромке смерти. Да и не было никаких оснований к тому, что Ромка серьёзно пострадает при взломе «New boundaries».
— Веришь?
— Зачем тебе файл? — кричу я в ответ.
— Веришь или нет?
Неужели это для него важно? Мой ответ... моё отношение к нему.
— Верю, — говорю я вполголоса.
Но он явно слышит.
— Хорошо. Мне нужен файл. Отдай его, и у нас не будет больше взаимных недоразумений. Или ты и впрямь нанялся работать на Дибенко? Милая провокация, но я никогда не поверю. Ты слишком хорошо помнишь, как тонул в глубине.
— Зачем тебе файл? — повторяю я.
Тупое упрямство — иногда единственный выход.
— Он пойдёт в свободный доступ. Всем желающим. Если хочешь, я дам время, чтобы Чингиз успел выпустить его в продажу.
— Что произойдёт вслед за этим — ты подумал?
Тёмный Дайвер смеётся.
— А ты как считаешь? Виртуальщики станут ходит в глубину с «Искусственной натурой» на машине. Каждый желающий сможет перенести свою личность в сеть. Нынешние мощности Диптауна этого не позволят... прогресс будет подстёгнут. Виртуальный мир вырастет тысячекратно.
— Смысл?
— Я люблю глубину.
Мне кажется, что это длится бесконечно. Разговор с оружием в руках...
— Я не готов дать ответ. Встретимся через сутки...
— Леонид, не пытайся меня обмануть. Тебе никуда не скрыться. Я достаточно наглядно продемонстрировал свои возможности? Или ещё нет?
Возможности, значит...
Глубина-глубина, я не твой...
Я так привык к эффекту этой короткой фразы!
А мир вокруг не обретает мультяшных очертаний. Мир остаётся прежним. Я в глубине, и глубина стала реальностью.
Первая и последняя из способностей дайвера, основа основ — утрачена.
Глубина-глубина, я не твой...
Бесполезно.
— А теперь — наглядно?
Он смеётся.
Он знает, что я пытался сделать, и знает, что я потерпел неудачу.
Господи, да откуда у него эти возможности? И есть ли им предел?
Не может не быть... иначе бы он достал и расшифровал файл давным-давно. Тёмный Дайвер не всесилен.
Значит...
Я вскакиваю, перекатываюсь через капот машины. Падаю.
Больно-то, чёрт...
Тёмный Дайвер по-прежнему у стены. Только он не стоит на земле, он висит в метре над асфальтом, медленно-медленно перебирая в воздухе ногами. Вот почему я его не видел.
— Я даю тебе два часа, Леонид, — говорит он очень спокойно. — Далее начнутся серьёзные проблемы. Пока.
Может быть, я успел бы выстрелить. Но сейчас его лицо — лицо Ромки. И это меня останавливает. Сволочь он всё-таки...
Тёмный Дайвер проводит по стене рукой — и в выщербленных кирпичах раскрывается узкая щель. Вот в эту щель он и уходит, втягивается, расплющиваясь в тонкий цветной лист.
Ещё одна демонстрация силы...
Хочется плакать. От обиды. Как ребёнку, поставленному в угол с напутствием «подумать».
Прячу револьвер Стрелка в кобуру, пистолет просто в карман. Бросаю последний взгляд на машину, где застыло расстрелянное тело панка.
— Стоять!
Голосок у полицейского тонкий, пронзительный. С таким тонким воплем надо кирпичи пяткой разбивать. По внешности — вылитый Джеки Чан.
— Стою, — меланхолично отвечаю я. Как-то не пугает меня полиция Диптауна после общения с Тёмным Дайвером.
— Кобуру снять, бросить на землю!
Подчиняюсь.
Полицейский, держа меня на прицеле своего массивного револьвера, приближается. Осторожно заглядывает в машину. Глаза его округляются.
— Он не мёртвый, он просто так пахнет, — любезно сообщаю я.
— Тебе это будет стоить дорого... — с каким-то даже восторгом сообщает полицейский. Скорби по водителю в его голосе нет, он же понимает, что всё понарошку...
— Не думаю.
Кобура с револьвером под ногами, но вот пистолет Дибенко рядом. Колебаться некогда. Мне дали два часа на раздумья. Разборки с полицией не входят в мои планы.
Взгляд у полицейского удивлённый-удивлённый. Он костенеет и падает на спину. Рука продолжает крепко сжимать пистолет.
Подхожу, с лёгкой дрожью заглядываю «Джеки Чану» в лицо. А если Дибенко соврал насчёт первых пяти патронов?
Полицейкий начинает говорить так быстро, что программа-переводчик захлёбывается, и я слышу его родную речь. Эх, не силён в китайской грамоте.
— Что ты сделал? Что ты сделал, негодяй? Что ты со мной сделал? — наконец программа справляется с задачей.
— Не волнуйся, — успокаиваю я стража порядка. — Через четверть часа паралич пройдёт. Вы ведь заказывали разработки парализующего оружия? Так вот, они закончились удачно!
Я оставляю его лежать и любоваться небом.
Полиции Диптауна полезно подумать о последствиях своего заказа. Я не знаю, возможно ли повернуть время вспять, возможно ли загнать джинна обратно в бутылку.
Но вдруг комиссар Джордан Рейд ухитрится проделать этот фокус? Он всё-таки неглупый мужик.  

100

— Опаздываешь, — замечает Чингиз.
Киваю и вхожу.
По моему виду уже не скажешь, что я недавно барахтался на грязной дороге, выделывал несложные кульбиты и был забрызган кровью вперемешку с кремниевым крошевом.
Хорошая у нас в Диптауне грязь. Электронная. Быстро отсыхает и отваливается. Только почему-то помнится. Забраться, что ли, в джакузи? Или она и здесь набита пивом?
— Я общался с Тёмным Дайвером.
— Ого... — Чингиз кивает на двери в библиотеку. — Пошли расскажешь. Все уже здесь.
— Все?
— Кроме Пата. Его я усадил уроки делать. Иногда полезно.
В библиотеке и впрямь вся наша команда. Настроение не то, которое было перед походом в «Лабиринт». Более спокойное, пожалуй... и в то же время — более тоскливое. Маньяк и Маг о чём-то разговаривают, сидя у камина и попивая виски. Приучились к всякой ерунде в своей Америке... Падла в своём амплуа. Длинный ряд бутылок «Жигулёвского», половина пустая, половина ещё полная. Меня уже разбирает дикое любопытство, надо будет попробовать его в реальности. Вдруг и впрямь за последние годы вкус улучшился?
— Мне предъявили ультиматум, — сообщаю я вместо приветствия. — У меня есть два часа... точнее, уже без десяти минут два часа, чтобы выдать Тёмному Дайверу файл от Дибенко. После этого обещаны скверные последствия.
Маньяк молча наливает мне виски, я беру бокал и рассказываю всё случившееся в Чайна-тауне.
Когда я заканчиваю, от срока надо отнять ещё пятнадцать минут. Чингиз курит сигарету за сигаретой, мрачнея всё больше.
— Киберпанка, значит, прибил, — вздыхает Падла. — Силён, бродяга...
— Кто что думает? — спрашиваю я. — Честно говоря, я не готов решать один.
— Каковы возможности Тёмного Дайвера на самом деле? — спрашивает Маньяк. Опять он сводит всё к чётким... и неприятным вопросам.
— Насколько я увидел — очень большие. Он проделывал то, на что я был тоже когда-то способен... пока меня подпитывала сила Неудачника. А это... это очень многое. Я поражён, что Дибенко ещё ухитряется ему как-то противостоять.
— Мы сможем выстоять? — продолжает Маньяк.
— Я вот допишу свою сторожевую программу... — начинает Маг. Неловко улыбается, машет рукой и замолкает.
— Нет, — честно отвечаю я. — Он легко мог меня прикончить там, у машины. Взлетел бы повыше и расстрелял. Или стал бы невидимым и расстрелял. Он мог сделать всё что угодно.
— В «Лабиринте» бы так геройствовал... — зло говорит Падла. — Императора побил, дорогу облегчил...
— Нике не Тёмный Дайвер.
Как не хочется всё это говорить. Оттягивал, пока было возможно...
— Уверен? — скептически спрашивает Чингиз. — Ты её снова сидел?
— Я с ней вижусь каждый день. Нике — это Вика. Моя жена.
— Мадам! — восторженно вопит Маг, оживая. — Ну я же сразу это понял, сразу, как увидел! Почувствовал знакомый почерк! Только не стал говорить... раз не хочет сознаваться, значит, не хочет...
— Ну-ну, — бросает Маньяк. — Леонид, ты уверен?
— В Нике — не уверен. Но Вике я верю. Она не Тёмный Дайвер.
Вопросов больше не возникает. Маньяк и Маг, полагаю, верят Вике. Чингиз и Падла — мне.
— Надо сказать Пату, — задумчиво говорит Чингиз. — Он до сих пор надутый ходит... Ладно, с Нике понятно. А с Тёмным Дайвером? Что будем делать?
— Твоё мнение?
— Отдать ему программу. Использовать ли самим... пусть каждый решает для себя. А от Тёмного Дайвера отвязаться. Выпускать её на дисках я не стану... и вообще этот канал в России буду тормозить до последнего. Как-нибудь и без сомнительных поступков заработаю на кусок хлеба.
— С икрой и маслом, — бормочет Падла. — Ребята, можно просто уничтожить программу. Тёмный Дайвер на психопата не похож. Заниматься местью ради мести не станет. Отпадёт надобность нас преследовать — переключится на Дибенко. А тот сам виноват... это всё его порождение. Моё слово — уничтожить. Безвозвратно! К едрене фене! На чьём винте она сейчас лежит?
— На моём. — Чингиз медлит мгновение. Смотрит на меня, улыбается... и я вижу в его глазах свет бесконечного лета. — Хорошо. Я согласен. Убьём. Вместе с винтом. Начисто. Не полагаясь на форматирование и перезапись. Дырочка дрелью, и пузырёк кислоты внутрь.
Маньяк пожимает плечами:
— Всё равно Дибенко её в свет выпустит... уверен. Ну позже... ну после ещё двух лет экспериментов... О'кей. Как хотите. Уничтожить.
— Люди работали... старались... — Маг вздыхает и чешет затылок.
— Мы же не оригинал уничтожаем, — замечает Маньяк. — А копию! Украденную.
— Тогда — тереть! И не надо винт губить, у меня есть одна программка, после неё...
— Винт, — ледяным голосом говорит Чингиз.
— Ну как хочешь, если денег не жалко, винт-то хороший, не сомневаюсь... — слегка обиженно говорит Маг. — Давай, бей винт...
Все смотрят на меня.
Последнее значимое мнение...
— Подбивать итог? — спрашиваю я. У меня нет никаких колебаний, я знаю, что сейчас скажу.
— Приветики, Лёнь!
Пат входит в библиотеку. Он одет в комбинезон, как две капли воды похожий на обмундирование из «Лабиринта».
— Пат... — Чингиз явно начинает злиться. — Что ты мне обещал?
— Я сделал уроки! — вскидывается пацан. — Все! И ещё скин клёвый нарисовал! Вот, похвастаться хотел!
— «Скин» хороший, — соглашается Чингиз. — Только ты обещал не входить в глубину. Помнишь?
Пат умоляюще смотрит на Падлу, и тот не выдерживает. Кряхтит и произносит:
— Ладно, Чин. Уймись. Здесь-то пусть... К тому же Пат имеет право решать. Как и все мы.
Последний аргумент, похоже, действует.
— Садись, — резко бросает Чингиз. — Рисовальщик... Мы решаем, что делать с программой Дибенко.
— И что? — устраиваясь между Чингизом и Падлой, спрашивает Пат.
— Общее мнение — уничтожить. Тёмный дайвер предъявил нам ультиматум, требует файл. Проще всего файл уничтожить, тогда он от нас отстанет. Противостоять ему мы не в силах.
— Как не в силах? — переводя взгляд с Чингиза на Падлу, а потом на меня, спрашивает Пат.
Вот как рушатся идеалы. Крутой бизнесмен Чингиз, великий хакер Падла, последний дайвер Леонид — все пасуют перед Тёмным Дайвером...
— Абсолютно не в силах. Его возможности в глубине скорее мистического характера. В отличие от наших. Или надо наплевать на Диптаун и перестать здесь появляться, либо уничтожить файл.
Надо отдать должное Пату, он не колеблется.
— Тогда давайте файл потрём! Или отдадим ему, пусть подавится!
— Нет, отдавать не станем. Сотрём. — Чингиз снова смотрит на меня. — Леонид? Твоё слово?
— Тереть, — говорю я. — Тереть подчистую. И я объясню почему.
Похоже, объяснений, хотя бы каких-то, ждут все.
— Дибенко сделал очень хитрую штуку. Он решил создать искусственный интеллект, но не самоценный, а как придаток к живому человеку. Фактически это киборг. Только половинка этого киборга не механическая и электронная, а виртуальная, программная. Вначале она лишь копирует реакции человека. Потом начинает упреждать их. А потом... потом обретает какую-то собственную жизнь. Я прав?
Маньяк кивает, и я продолжаю:
— Самостоятельно эта штука тоже может развиваться... Император тому примером. Он начал как тупая программа с рядом вложенных в неё рефлексов. Кончил... кончил тем, что вышел из заданных программных барьеров. И спросил «кто я?». Так что, игрушка у Дибенко вышла на славу. Вот только одно меня смущает...
— Я понял, — кивает Чингиз. — Да, ты прав. Император — раз. Твой таксист — два.
Он действительно понял...
— Можно говорить, что Император изначально был нацелен на убийства и сражения, — говорю я. — Такова его роль в «Лабиринте». В этом направлении он и прогрессировал. Но вряд ли реальный человек, чья ожившая виртуальная половинка сошлась с Тёмным Дайвером, был психопатом, веселяшимся при наезде на пешехода, жующим ствол пистолета, похищающим людей. Он таким стал. И в этом нет ничего удивительного, к сожалению. Ему требовалось развиваться. Обретать свою электронную плоть и кровь. А борьба, агрессия, война — идеальные стимулы развития. Обезьяна когда-то взяла палку не для того, чтобы сбить с ветки банан... а чтобы ударить врага. Программа Дибенко — это миллионы пещерных людей, которые ворвутся в Диптаун. Миллионы цивилизованных, умных, электронных неандертальцев. Я не знаю, в кого они превратятся. Может быть, создадут свой прекрасный и добрый мир. Только вначале им потребуется борьба... схватка... драка. Для того, чтобы обрести сознание в полной мере. Для того, чтобы начать думать.
— Фиг с ним, с этим винчестером... — говорит Маг. — Чингиз, ты потом ещё молоточком по нему пройдись, ладно? Хоть на годик оттянем это дело... и то хорошо.
— Все согласны? — спрашиваю я.
— Все. — Маньяк встаёт. — Ребята, мне пора. Бейте этот файл, сообщайте Тёмному Дайверу, что у нас его нет. А Дибенко передайте то, до чего мы додумались. Может быть, оценит?
— Я тоже пойду, — говорит Маг. — Мне ещё дела расхлёбывать...
— Запустил работу? — вяло интересуется Падла.
— Да не работу... — Маг досадливо морщится. — Вчера... как-то я расстроился от всех наших подвигов... Пришёл в фирму, и так мне захотелось выматериться! Кинул по локальной сетке другу письмо... ничего особенного! «Если тебя жизнь трахает, значит, ты ещё живой!» Он наш, русский, эмигрант. Должен шутки понимать!
— Почти афоризм, — насмешливо говорит Маньяк. — Ну и что? Не понял твоего юмора?
— Я не по той иконке кликнул... письмо на всех сотрудников ушло.
Маньяк присвистывает.
— Двадцать три человека, из них пять женщин... Обвиняют теперь в сексуальных домогательствах... Все женщины и трое мужчин...
— Американцы... — качает головой Падла. — Извинись. Премии выплати. Не доводи до суда, короче. А то без штанов останешься... тогда и убедишься, что ещё живой.
— Пошли... — Маньяк, покачивая головой, толкает Мага в плечо. — Молодец... что ещё сказать...
Только когда они выходят из библиотеки, Падла позволяет себе захихикать.
— Тоха, не смешно... — Чингиз укоризненно качает головой. — У него теперь и впрямь серьёзные проблемы.
— Да я понимаю... — Падла с трудом перестаёт ухмыляться. — Я представил лица добропорядочных сотрудников, получивших от главы фирмы такое послание...
— По-моему, смешно! — осторожно встревает Пат.
— В твоём возрасте смешно любое неприличное слово. — Чингиз как-то устало смотрит на меня. — Ну что? Не будем тянуть? А то срок ультиматума истечёт...
— Не будем, — соглашаюсь я. — Выходите и уничтожайте винт. У тебя есть там что-то ценное?
— Ничего такого, что стоит жизни. Это машина не для работы, а для отдыха. Доверишь нам самим уничтожить винт? Или приедешь?
— Доверю, — соглашаюсь я. — Мне кажется, такое бесконечное лето тебе не нравится...
— Лёня, а правда я скин здорово нарисовал? — спрашивает Пат.
Ох... у каждого свои проблемы. Но по крайней мере радует, что Пат так легко отказывается от новой, неопробованной игрушки...
— Сто пудов! — соглашаюсь я. — Молодец.
— Даже пистолет почти как настоящий... — вытаскивая из кобуры оружие, говорит Пат. — Ведь правда?
Он очень легко отказался от «Искусственной натуры»...
Очень легко нарушил запрет Чингиза.
Очень быстро создал «скин»...
— Чингиз! — кричу я, вскакивая.
Поздно.
Первый выстрел Пат делает в меня.
Второй — к недоумённо поворачивающемуся к нему Чингизу.
Третий — в Падлу, начинающего привставать с кресла.
Это не вспышка синего игрушечного пламени, как в настоящем пистолете из «Лабиринта Смерти». Это короткий миг, когда перед глазами возникает и прокручивается свинцово-серая спираль, молниеносно вытягивая из тела жизнь.
Какое странное ощущение!
Будто новокаиновая анестезия... только по всему телу. Тело есть, я его чувствую... вот только оно не повинуется. Я деревянный, как Буратино, и подвижный, как полено.
Зато падать не больно.
И упасть я ухитрился удачно — вижу Чингиза и Падлу, обвисших в креслах.
И стоящего рядом с ними Пата.
Тёмного Дайвера...
Как глупо.
— Пат! — кричит Чингиз. Говорить мы можем. Это хорошо. Это какой-то шанс. — Что с тобой?
Да с ним-то как раз ничего...
Пат опускает пистолет, подходит ко мне.
— Пат! — ещё раз выкрикивает Чингиз.
Тёмный Дайвер склоняется надо мной. Говорит вполголоса:
— Два часа истекли, Леонид. Я жду ответа.
Говорить довольно трудно. Как Чингиз ухитряется кричать — не представляю. Но я всё-таки проталкиваю слова сквозь онемевшее горло:
— Смени маску... не издевайся.
Пат усмехается и знакомым жестом поднимает руки к лицу. Вверх-вниз. Снимая лицо, надевая лицо. Его плечи раздаются, он тянется вверх. «Скин» меняет цвет, рвётся, превращается в чёрный плащ.
Теперь это Дмитрий Дибенко. Не Человек Без Лица, а Дибенко с фотографий. Со старых фотографий — растерянно улыбающийся, ошарашенный, ещё не осознавший, что натворил, человек.
— Чингиз, это никакой не Пат... — говорю я. — Это Тёмный Дайвер.
Чингиз издаёт лёгкое рычание, словно пытается приподняться.
— Так удобнее? — почти весело говорит Тёмный Дайвер. — Нормально? Или нужна другая внешность? Вика, Маньяк, комиссар Рейд, Крейзи... Цирк окончен. Файл, Леонид!
Я молчу. Четверть часа — и паралич пройдёт. Должен пройти.
— Вы не совсем правильно оцениваете ситуацию. — Тёмный Дайвер оглядывается на замолчавшего Чингиза, на Падлу, который свирепо вращает глазами, но молчит. — Пока я использую гуманные методы. Вы парализованы на короткий срок, пятнадцать-двадцать минут. Если за это время я не получу раскриптованный файл, мне придётся повторить процедуру... но вот беда...
Он делает короткую, но выразительную паузу.
— У меня остался только один парализующий заряд. Все остальные — подавляют водители ритма миокарда. Я думаю, это не так неприятно, как оружие, от которого погиб Ромка. И всё-таки обидно... не находите? Голова думает, руки-ноги ещё тёплые, а сердце — остановилось. Пятнадцать минут... мозг не выдерживает. На испытаниях у Дибенко этих психов-добровольцев спасали непрямым массажем сердца. Но у вас-то под рукой нет бригады врачей?
— Ты готов убивать? — спрашиваю я.
Тёмный Дайвер пожимает плечами.
— Я? Не знаю. Вы можете считать, что я блефую. Ваше право — на ближайшие четверть часа. Но за мной стоит новая жизнь, которая хочет родиться. Новый мир. Новые горизонты. За мной миллионы людей, которые не обретут вечности — пока Дибенко колеблется, осторожничает, экспериментирует. Вы слышали о таком человеке — Вольф Мейерман? Думаю, нет. Это молодой учёный, вплотную подошедший к созданию единой теории поля. Он умирает от лейкемии. Ему осталось жить полгода, год... программа Дибенко позволит ему перенести свой разум в глубину.
— Не разум... — вдруг произносит Чингиз. — Иллюзию разума.
— Любой разум иллюзорен. — Тёмный Дайвер даже не соизволит обернуться. — Он скопирует в виртуальный мир свой склад мышления, свои неожиданные, парадоксальные озарения, свой метод анализа данных... Да, что-то потеряет. А что-то — обретёт. К его услугам будет вся информация сети. Ему достаточно будет задать вопрос, чтобы получить ответ... если ответ существует.
— Это демагогия. — Чингиз, кажется, тоже решил тянуть время. — Ставить на одну доску возможную пользу и реальную жизнь людей...
— Не вам учить меня морали, — спокойно отвечает Тёмный Дайвер. — Хакеры, дайверы, воры-бизнесмены... Учтите, я ещё беру самые явные ваши проступки. Хватит тянуть, Чингиз. Мне нужен файл. Я не собираюсь шутить... я получу его. Вы ведь и сами долго сомневались, не отдать ли его мне? Ну так отдайте. На одной чаше весов — принятое вами решение. На другой — очень вероятная смерть. Уверены, что хотите рискнуть?
— Если мы умрём, файл для тебя потерян, — возражает Чингиз. — Он закрыт на четыре пароля...
— Да, я знаю. Но я буду вынужден так поступить. Хотя бы для того, чтобы Дибенко стал сговорчивее. Убивать совершенно непричастных людей, чтобы доказать ему серьёзность своих намерений, я не считаю возможным. А вот вы... вы сами искали этой ситуации. Я ведь вас предупреждал?
Ему никто не отвечает. Я, к примеру, занят тем, что повторяю свой стишок. «Глубина, глубина, я не твой...»
Не хочет она меня отпускать. Никак не желает. Хотел бы я знать, как Тёмный Дайвер это делает. Ведь тут речь уже не о контроле над виртуальным пространством. Тут, скорее, прямое воздействие на меня.
— Вам всем есть что терять. — Тёмный Дайвер отходит к камину. Протягивает руки к огню. — Погибать за идею — красиво. Но стоит ли эта идея жизни? Сделаем так... я досчитаю до семи. На цифре семь...
Что-то есть в его голосе — уверенность, равнодушие, сила. Что-то, не дающее нам и тени надежды.
Он нажмёт на спуск. И я почувствую, как сердце гулко ударяет в последний раз, перед тем как остановиться. Ненадолго, на пятнадцать минут...
Я ещё буду жить, чувствуя, как проваливаюсь в бесконечную пропасть. Может быть, стены огня и льда сомкнутся вокруг — вот только не будет впереди тёплого света.
И полёт станет вечным.
И Вика, подошедшая ко мне, увидит под снятым шлемом белое, мёртвое лицо.
— Ты подлец, Дайвер... — Я слышу свой голос, но кажется, будто кто-то говорит за меня. — Ты подлец, но ты прав. Это не стоит жизни. Я готов отдать файл.
Тёмный Дайвер кивает и улыбается. На оскорбления ему наплевать.
— Ты получишь файл...
Это Чингиз.
— Остался ещё наш великий хакер... — Тёмный Дайвер смотрит на Падлу. — Ну, ну... Не надо делать вид, будто ты всегда говорил через клавиатуру. Хорошая мысль, но я знаю, что это не так. Ты согласен с товарищами?
— Да! — рявкает Падла.
— Тогда мы сделаем так... — Тёмный Дайвер берёт с камина телефонную трубку, прикладывает к уху, кивает. — Я позвоню... настоящему Пату, который честно учит ненавистный русский язык. Ты, Чингиз, попросишь его раскрыть файл и переслать в глубину. Вот сюда, на журнальный столик. Думаю, он справится.
— Он не знает наших ключей, дурак... — не выдерживает Чингиз.
— А вы ему скажете. Все, по очереди. Кто закрывал файл первым?
Он говорит, уже набирая номер.
— Леонид, потом я, потом Падла, потом сам Пат. — Чингиз, похоже, сдался полностью.
— Прекрасно. И... не надо намёков и обманов. Вдруг мальчик кинется сюда вас спасать? — Тёмный Дайвер вслушивается и подносит трубку к лицу Чингиза.
— Привет, Пат...
Голос Чингиза самый обыкновенный. Будто он сидит перед камином со стаканом виски в руке, курит сигару и философствует с нами на отвлечённые темы.
— Трудишься? Молодец. Такие дела... отвлекись-ка на минутку. Возьми файл, который мы зашифровали... да. Лениво идти? А по локальной сетке взять трудно? Вот... Сейчас мы все по очереди назовём тебе свои ключи. Ты раскроешь файл и перешлёшь его в глубину. Куда-нибудь в библиотеку. На журнальный столик. Нет, не шучу. Ну трудись, передаю трубку Лёне...
Тёмный Дайвер одобрительно кивает, хлопает Чингиза по плечу и подходит с трубкой ко мне.
— Хей... — говорю я в микрофон.
— Лёня, а чего вы вдруг решили ключи назвать? — с любопытством спрашивает Пат.
— А по приколу. — Я даже ухитряюсь усмехнуться. — Готов набирать ключ?
— Ага...
— Диктую... Вначале цифры. Семь. Четыре. Шесть. Ноль. Шесть. Два. Четыре. Семь. Теперь буквы. W, H, J. Все прописные. d.s. Все строчные. Снова цифры. Один. Три. Шесть. Восемь. Один. Строчная y. Прописная Z. Символ доллара. Собака.
— Которая в адресах? Или слово собака? — деловито спрашивает Пат.
— Значимые слова в шифрах используют только ламеры, — говорю я. — Знак, конечно. Теперь три открытые скобки, цифра восемь. И восклицательный знак.
— Набрал, — сообщает Пат. — Сейчас, ключ генерится...
— Ну, возвращаю Чингизу...
Тёмный Дайвер, отставив трубку в сторону, шепчет:
— Хороший ключ! Одобряю!
Я молчу. Это мой общий ключ. Теперь придётся переупаковывать все базы данных. Тёмный Дайвер подносит трубку к Чингизу. Тот почему-то смотрит на меня почти с таким же негодованием, как и на Тёмного Дайвера. Но голос сохраняет спокойным:
— Открыл первый шифр? Хорошо. Теперь набирай ключ... он простой... ламерский...
Вот оно в чём дело!
— Это фраза, первая буква строчная, все остальные прописные. Пробелы значимы. В конце должна стоять точка. Набирай... и повторяй по буквам.
Чего он тянет...
Чингиз выдыхает и ледяным голосом произносит:
— Сорок тысяч обезьян в жопу сунули банан.
Тёмный Дайвер сгибается от беззвучного хохота. Трубка в его руке пляшет у лица Чингиза. Падла издаёт хрюкающий звук, пытается скосить глаза на Чингиза, потом смотрит на меня.
Я держусь. С трудом, но держусь.
— Что? — Чингиза вдруг покидает самообладание. — Какой ещё «абезьян»? Ты в зоопарк ходишь на «абезьян» посмотреть?
Я не выдерживаю.
Мы проиграли. Мы капитулировали перед Тёмным Дайвером. И неясно ещё, оставит ли он нас в живых, получив файл.
Но сейчас я валяюсь, парализованный, одновременно и в глубине, и в своей квартире. И веселюсь даже не столько от выбранного Чингизом пароля, сколько от нагоняя, который он сейчас устраивает.
— Да! Банан!
— Один на всех? — спрашивает Падла и заходится мелким, хихикающим смехом.
— Всё... теперь Тоха свой ключ скажет. Двоечник...
Тёмный Дайвер подходит к Падле. Оглядывается на меня, улыбается. Я не могу улыбнуться в ответ... но чувствую, что мог бы это сделать. Надо же. В чём-то мы с ним сошлись.
Я всё понимаю. И что ключ, состоящий из значимых слов, удобнее. И что используя такой ключ, надо составлять фразу смешную, нелепую и запоминающуюся. И что она настолько не подходит к образу Чингиза, что является вполне надёжной.
И всё-таки... всё-таки смешно...
— Здоров, старик... — басит в трубку Падла. — А хорош ключик у Чина, да? Мы тут чуть не померли от смеха...
— Не тяни, — тихо говорит Тёмный Дайвер.
— Значит, вот что... У меня тоже ключ несложный. Но вот какие слова тебе могут показаться незнакомыми... если что, так по буквам уточни. И вообще... ты на смысле не фиксируйся.
Чингиз явно настораживается.
— Ну... шутки у меня такие, дурацкие. Сленг, ненормативная лексика... ты парень-то большой...
— Быстрее! — В голосе Тёмного Дайвера появляется лёгкая угроза.
— Если что, так потом я тебя к психологу на приём свожу...
— Ты из каких слов ключ составил? — шипит Чингиз.
Падла вздыхает и почему-то понижает голос:
— Короче, слушай... буквы чередуются, первая строчная, вторая прописная, третья строчная и так далее... пробелов нет вообще. Набирай отстранённо...
И он произносит свой ключ.
Секунд десять в библиотеке висит гробовая тишина. Тёмный Дайвер стоит, застыв как изваяние, и краска заливает его лицо.
Мне тоже хочется покраснеть. Но я не могу.
Потом раздаётся ледяной голос Чингиза:
— Ты что говоришь ребёнку?
Падла сопит, не отвечая.
— Я же тебя убью, панк ненормальный...
Падла хмурится и очень сухим, академическим голосом говорит в трубку:
— Да, малыш, я понимаю, что данное слово редко используется во множественном числе и поэтому звучит как-то непривычно. Нет, в словаре ты его не найдёшь... ни в одном. Но согласно общепризнанным грамматическим правилам, множественная форма должна строиться именно так.
Чингиз шумно выдыхает воздух.
— Что? — Падла на миг задумывается. — Нет, нет, конечно! Это невозможно на самом деле. Противоречит анатомии, физиологии и психологии человека. А если ты покажешь специалисту по сопромату, то поймёшь, что и законы физики против. Это просто некая ироническая фантазия, выраженная ненормативной лексикой. Хорошо, потом обсудим. Всё, всё. Не зацикливайся, ладно? Вводи свой ключ... и посылай нам файл.
Тёмный Дайвер, не произнося ни слова, относит трубку обратно на каминную полку. Возвращается к столику.
У меня возникает ощущение, что теперь он боится подойти к Падле близко.
— Чингиз, ну что делать-то? — жалобно говорит Падла. Умирать-то не хочется! — Твой ключ... тоже хорош был.
— Да мой ключ на ёлочке в детском саду можно читать! — вопит Чингиз. — По сравнению с твоим!
— Ну не утрируй... Ну будь более объективен, Чингиз!
— Как у тебя язык повернулся!
— Зато никому и никогда этот ключ не подобрать!
— Конечно! Такие уроды, как ты, рождаются раз в столетие!
— Мне правда очень жаль, — тихо говорит Падла. — Извини. Правда.
Я слушаю их перебранку, но не встреваю.
Я занят крайне важным делом — шевелю пальцами на ногах.
Паралич проходит. Может быть, у всех нас, просто Чингиз и Падла заняты сейчас выяснением отношений. Может быть, у меня первого...
Хлопок.
На журнальном столике появляется маленький пухлый томик. Тёмный Дайвер хватает его, быстро начинает листать.
Вот он и добился своего. Вот и пришла в Диптаун новая жизнь. Вопреки физиологии и сопромату...
Чуть-чуть сгибаю ногу в колене. Прекрасно. И чувствительность к телу возвращается.
— Хорошо, — говорит Тёмный Дайвер. — Всё честно. Я тоже играю честно... прощайте, господа. Желаю вам придумать новые, столь же интересные и необычные ключи...
Он изменяется, снова преображаясь в Пата. Наверное, это ему нужно, чтобы выйти из квартиры Чингиза.
Утрированно-детской походкой, вприпрыжку, фальшивый Пат идёт к выходу из библиотеки. И останавливается.
Я приподнимаю голову и вижу, что происходит.
В дверях стоит другой Пат. В виртуальном костюме, а не в «скине» из «Лабиринта». И с какой-то короткоствольной бандурой в руках.
— Падла при мне никогда не матерился, — говорит новый Пат. — Даже когда пьяный был. Я сразу подумал, что он только под дулом пистолета такой ключ бы назвал.  

101

Тёмный Дайвер стоит ко мне спиной. Я не знаю, может ли он сейчас наблюдать за мной. Вполне вероятно, что да.
Но дальше валяться на полу нельзя.
Я начинаю приподниматься. Очень медленно и неловко. Руки-ноги уже не деревянные, ватные.
Чингиз тоже поворачивает голову. Кривится, как от боли или чрезмерного усилия, но поворачивает.
Что сейчас происходит с нашими телами? Робкие подёргивания мышц, неуклюже ползающие по клавиатуре пальцы? Выйти бы из глубины... выйти... выйти...
Но я не могу. Тёмный Дайвер отнял у меня и это последнее умение.
А только ли у меня?
И только ли это?
Кто был причиной того, что дайверы потеряли свои силы?
Глубина... глубина, отпусти меня...
Я словно бьюсь в невидимую, упругую стену. Или пытаюсь сорваться с туго натянутого поводка.
— Пат, пропусти его... — говорит Чингиз.
— Пропусти, — почти кричу и я. — Пат, он тебе не по зубам! Он нам всем не по зубам! Пусть уходит!
Только Пат сейчас нас знать не знает и слышать не слышит.
Перед ним стоит враг, который обидел его друзей, сжёг его машину, притворялся другом... он же до сих пор думает, что Нике была Тёмным Дайвером!
Перед ним стоит тот, кто ворвался в его дом, кто обворовал его, кто заставил Падлу не просто играть в панкующего циничного урода, но и стать им, пусть даже на миг. Перед ним тот, из-за кого уже погиб какой-то парень... пусть незнакомый ему, но друг Падле и мне.
Он сейчас не отступит...
— Мальчик, не надо изображать героя, — ровным голосом произносит Тёмный Дайвер. — С твоими друзьями всё в порядке. То, что я унёс, принадлежит мне. В полной мере. Опусти оружие.
— Я выстрелю, и твоей машине каюк! И ничего ты не успеешь унести! Понял?
Ты бы уж лучше стрелял... ты бы лучше стрелял, дурачок... Но тебе надо накрутить себя. И ты накручиваешь, не понимая, что Тёмный Дайвер готов ударить в любой момент, что он быстрее, что ему доступны потерянные всеми тайны, и уговаривать себя ему не нужно. Просто какие-то огрызки совести у него ещё есть, и даже парализующим зарядом он в тебя стрелять не хочет...
— Мальчик, перестань, — говорит Тёмный Дайвер. — Я не хочу тебя обижать, ты мне симпатичен. Твои друзья уже сменили свою точку зрения, спроси их.
— Пат, всё путём! — громко кричит Падла. И тоже дёргается, пытаясь привстать. — Пусть уходит!
— Пропусти его! — рявкает Чингиз таким голосом, что вздрагивает даже Тёмный Дайвер.
— Пат, не психуй, всё нормально! — говорю я. Спокойно и убедительно. Для контраста. Чтобы снять эмоциональный накал, повисший в воздухе. — Мы всё объясним! Пусть он уходит.
Это короткий миг — совсем короткий, когда Пат уже начинает опускать оружие, и Тёмный Дайвер делает маленький шаг вперёд.
— Ты говорил, что друг! — кричит Пат.
Вот это то, чего он никогда не сможет простить.
— Нике не Тёмный Дайвер! — кричу я. Но поздно.
Пат стреляет.
Такого я ещё не видел. Из ствола бьёт фонтан оранжевого пламени, окатывает Тёмного Дайвера, и он вспыхивает.
— ...твоей машине! — радостно вопит Пат.
Вот только пламя гаснет. Задыхается, будто пожирая само себя.
И фальшивый Пат вновь меняет облик. Вырастает, превращаясь в гибкого, высокого, неузнаваемого со спины, но смутно знакомого человека.
— В данный момент я не привязан к конкретной машине, сопляк, — говорит Тёмный Дайвер.
Выстрел — пистолет только что был в кобуре на поясе, а через миг — уже в его руке.
Ну вот, ты нарвался...
Я привстаю, я делаю шаг, я почти уже могу ходить...
Что-то не то!
Пат не падает, как подрубленный. Пат тоже продолжает стоять.
Тёмный Дайвер потерял свою хватку?
— Чёрт... — тот, кого я вижу лишь со спины, опускает оружие. — Это...
На лице Пата появляется улыбка. Короткая, секундная, смытая растерянностью и страхом. Он роняет своё оружие и хватается обеими руками за грудь.
За сердце.
Глубина...
Невидимый поводок визжит, но держит. Тугая резина облепляет лицо.
Тёмный Дайвер прыгает вперёд, мимо Пата, и выскакивает в коридор.
— Пат! — кричу я.
— Оно не стучит, — удивлённо сообщает Пат то, что я уже понял.
Я успеваю его подхватить, когда он начинает падать. Успеваю уложить на пол. Только ничего это не меняет, его сейчас может спасти разве что массаж сердца, сильный, профессиональный, беспощадный, до синяков, до сломанных рёбер — лишь бы качать кровь сквозь маленькое глупое тело, дать продержаться безрассудным мозгам...
— Пат! — Чингиз ухитряется вскочить, опрокидывая тяжеленное кресло, и на четвереньках подползает к нам. — Пат!
А он умеет... я вижу, как его руки складываются на груди мальчишки, ударяют, пытаясь оживить сердце...
Не так! Не через глубину! Не через дорогой и безопасный виртуальный комбинезон, который превратит сильный толчок в лёгкое касание...
Напрямую. В реальной жизни, в реальной квартире, где сейчас Пат сползает с кресла, царапая грудь, будто хочет добраться до остановившегося сердца...
— Чин, я умираю? — шепчет он одними губами.
Краем глаза я вижу, как встаёт Падла и походкой пьяного зомби пытается идти к нам.
Глубина...
Звон невидимой цепи. Удар о пустоту. Я не могу выйти!
Да это и не спасёт, я у себя дома, я далеко. Нужен тот, кто рядом.
— Выходи! — кричу я на Чингиза, который всё пытается делать массаж сердца из глубины... — Выходи, придурок! Где у тебя терминал?
Чингиз только бросает обезумевший взгляд куда-то вверх, и я всё понимаю. Далеко. Не с нашими полуживыми телами ползти через просторы виртуальной квартиры. Чингиз сейчас может быть в нескольких метрах от Пата, за стеной, совсем рядом; вот только здесь, в глубине, это будет очень долгий путь...
— Выходи так! — кричу я. Будто забыл, кто передо мной. Будто это в силах обычного человека, не дайвера — вырваться из радужной метели, содрать с себя шлем, успеть... — Выходи, сука! Это всё — обман! Всё — иллюзия!
Глубина...
Пат уже ничего не говорит. Только смотрит мутнеющим взглядом, а может быть, и не смотрит вообще, это всё наши надежды, переплавленные лживой глубиной в иллюзию жизни.
— Я не умею! — кричит Чингиз. — Я не могу!
Дрожь поводка. Звон цепи. Стены вокруг. Мне не вырваться, но это ничего и не решит. Это может сделать лишь Чингиз.
Глубина...
— Умеешь! Можешь! Должен! — кричу я. И отшиваю ему пощёчину. Со всей дури. — Ты должен! Должен — значит можешь!
Ты не всегда была доброй со мной, глубина. И я любил тебя не всегда. Только в сказках бывает иначе. Но я верю, что ты не просто тупая, бездушная линза, наведённая на наши души, распластанные на стекле. Ты что-то большее. Ты сложена из всех нас, ты выстрадана нами, мы давали тебе всё, что могли. И зло, и добро, и ненависть, и любовь. Что-то новое должно было родиться в тебе, и я не верю, не хочу верить, что это новое — жестоко и беспощадно.
Я не за себя прошу. Не за Чингиза или Падлу. Даже не за Пата. За всех нас. За тех, кто входил в глубину, кто сейчас в ней, за тех, кто войдёт.
Потому что стоит Пату умереть — и ты станешь другой, глубина.
Навсегда.
Мы проиграем не оттого, что Тёмный Дайвер получил свой вожделенный файл. Мы проиграем, если умрёт этот мальчишка, не блистающий хакерскими талантами, пишущий слово «обезьяна» через «а»; недостойный, наверное, по мнению Тёмного Дайвера, вечной жизни в виртуальности.
Мы все проиграем.
Даже ты, глубина...
Я смотрю в глаза Чингиза. Я вижу его страх, вижу его отчаяние, вижу, как он ломится в невидимый барьер...
Глубина...
И что-то происходит.
Будто между нами протягивается нить.
Будто осколки синего льда, будто лепестки алого пламени пляшут в глазах Чингиза.
Будто он прыгает в бесконечную пропасть...
— А... — выдыхает Падла, когда тело Чингиза мутнеет, теряет цвет и растворяется в воздухе. — А?
— Делай массаж сердца! — кричу я. — Делай Пату массаж сердца!
Это смехотворно — слабые постукивания магнитных катушек в комбинезоне, иллюзия удара, иллюзия прикосновения, это не может ничего решить, но пусть Падла будет пытаться помочь — пока где-то в настоящем мире Чингиз сдирает с головы шлем и, вырывая из гнёзд кабели, выбегает из комнаты.
Пусть.
— Я убью этого ублюдка! — ревёт Падла, неумело давя на грудь Пата. — Клянусь! Убью! С дерьмом смешаю!
— Он — мой! — отвечаю я, вскакивая.
Тело уже моё. Тело готово слушаться.
Может быть, кончилось действие заряда. Открутила своё серая спираль.
А может быть, иногда надо всё отдать, чтобы что-то получить.
Мне всё равно.
Даже если я перестал быть дайвером — навсегда.
Я выбегаю из комнаты.
Тёмный Дайвер — мой.
Я не пытаюсь открыть дверь. Ударяю — и деревянная облицовка рвётся как бумага, сталь выгибается картоном, я делаю рывок — и прохожу насквозь.
Я мог простить.
Многое.
Я могу поверить.
Почти во всё.
Я верю, что Тёмный Дайвер не собирался подставлять Ромку. Я бы и сам мог так поступить — навязать неопытного паренька опытному хакеру, дать ему шанс научиться и приобрести опыт.
Я даже верю, что Тёмный Дайвер не подозревал, каким зарядом стреляет. И был уверен, что лишь парализует Пата.
Я одного не прощу. Той трусливой скорости, с которой Тёмный Дайвер бросился бежать, когда понял, что совершил.
Он мой.
Я ничего не могу сделать там, в квартире Чингиза. У меня нет сил и знаний, чтобы снять последствия выстрела. Но в моих силах, чтобы новых выстрелов не было.
Я выбегаю из дома. Можно спросить охранников, можно спросить прохожих. Можно поймать такси.
Но я чувствую Тёмного Дайвера так же ясно, как он, наверное, чувствовал меня.
Бегу по улице. Прохожие шарахаются в стороны.
Вика, прости, я обещал тебе не рисковать... но я не умею больше выходить из глубины...
Вика, я сказал, что попробую найти компромисс... значит, я соврал...
Я больше не ищу компромиссов.
Налево...
Он тоже бежит. Просто бежит по улице, волоча с собой тяжёлый файл, не пытаясь взмыть в небо, не пытаясь пройти сквозь стены. Как самый обычный житель Диптауна.
Ему сейчас нехорошо.
Ещё раз налево...
Я даже успеваю увидеть Тёмного Дайвера. Совсем недалеко, в сотне метров. Вижу — и выхватываю револьвер Стрелка, и успеваю удивиться этому — я не хочу наказывать его машину, я хочу убить его самого...
И Тёмный Дайвер оборачивается. Миг — он смотрит на меня, и я вижу его лицо.
Потом он исчезает.
Растворяется в воздухе.
Никто не обращает на это внимания. Подумаешь, программный выход из глубины. Правду знает только он — и я.
— Ты не уйдёшь, — говорю я.
Может быть, он меня слышит. Или услышит потом, когда вновь обретёт виртуальную плоть.
— Тебе придётся убить меня, чтобы уйти, слышишь? — кричу я, и люди шарахаются в стороны, смотрят на меня, как на помешанного. — Но ты ведь не посмеешь, верно?
Глубина-глубина... я не твой.
Экраны шлема. Нарисованная улица.
Я снял шлем, жадно глотнул воздух.
На часах — половина одиннадцатого. Вики ещё нет дома. Я даже не могу спросить совета.
А хочу я сейчас услышать совет?
Или ответ — четверть часа уже прошли.
Я снял трубку и набрал номер сотового телефона Чингиза. Я боялся. Боюсь, что он не успел, что он не справился, что...
— Да!
Я узнал голос Падлы, но даже не удивился, что отвечает он.
— Что у вас?
— Жив, — коротко сообщает Падла, и я почувствовал, как тело отмякает.
— Всё в порядке?
— Какой там в порядке! Пат повторяет те слова, которые от меня услышал. Чингиз говорит, что в следующий раз не станет его спасать. А он всё равно повторяет. Непрерывно.
— Повторяет — и молодец, — сказал я. — Значит, амнезии нет. Значит, мозг не пострадал.
— Чему там страдать-то? Какой ещё мозг? — нарочито громко спросил Падла. Я услышал тонкий возмущённый голос, шорох — Падла куда-то отходит, а потом добавляет приглушённым голосом: — Ты лучше скажи, что сделал Чингиз?
— Стал дайвером.
— Как?
— Падла, не приведи тебя Господь так им становиться... Скорую вызовите, пусть всё-таки Пата осмотрит врач.
— Вызвали уже. Ты догнал ублюдка?
— Нет. Но он никуда не уйдёт. Теперь — не уйдёт.
Падла коротко вздохнул:
— Леонид... ладно, что уж. Пронесло ведь беду. Не надо. Мы живы. Мы все живы. И давай сохраним это состояние.
— Падла, не беспокойся. Всё будет... всё будет, как будет.
— Леонид!
— Всё в порядке, поверь. Выпей пива. Чингизу дай коньяка. Пату передай от меня привет... и попроси прощения.
— За что?
— За так. Пока, Падла.
Я положил трубку. Надел шлем.
deep
Ввод.
Даже не замечаю радуги дип-программы. Просто шагаю из настоящего мира — в глубину.
Передо мной стоят две молоденькие девчонки.
— Придуривается, — скептически говорит одна.
— Да вышел он давно, это просто тень! — вторая протягивает руку и легонько пихает меня в лицо.
— Ам! — говорю я, щёлкая зубами.
Девчонки радостно визжат.
— Проиграла! — кричит первая. — Проиграла!
— Кто тревожит мой сон? — спрашиваю я замогильным голосом. Но девчонок интересует не Стрелок как таковой, а лишь собственный спор.
— Спасибо! — хором произносят они и с хохотом убегают по улице.
Всё просто. Так и надо жить в глубине.
Я сдвигаюсь с места, я отхожу к стене, прислоняюсь. Хочется курить. Жаль, что Стрелок не курит.
— Друг, оставь покурить, — окликаю я проходящего мимо мужчину. Тот кивает, с невозмутимым лицом достаёт пачку сигарет, зажигалку. Я прикуриваю.
— Что пальцы-то так пляшут? — спрашивает прохожий. — Выпил?
— Нет. Привидение увидел.
— О, это бывает часто... — соглашается мужчина. — Ты его крестом и святой водой...
— Попробую, — киваю я.
Мне и вправду нехорошо. Оглядываюсь по сторонам. В Диптауне питейные и увеселительные заведения на каждом шагу.
Вот какая-то пиццерия. А вот «Трактиръ».
Будем патриотичны.
Я вхожу, озираюсь. Обстановка достаточно приятная. Стилизация под «русский дух», конечно. Но грамотная.
Сажусь за свободный столик. Деревянная скамья у стены, выскобленный до белизны деревянный стол. Горящая лучина на столе. Телега, в которой на охапках сена стоят бадьи и кадки с салатами. Стиль «а-ля рус». Иностранцам должно нравиться.
Подбегает официант в ярко-красной рубахе. Конечно, как же иначе?
— Стакан коньяка, — говорю я.
— У нас есть прекрасная водка, — замечает парень. — Настоящая, русская...
— Парень, я свой. У меня был тяжёлый день. Но я не хочу пить водку, понимаешь?
Он кивает, но я всё-таки добавляю:
— Стакан коньяка из красивой бутылки с надписью «Кутузов». И бутерброд с икрой. Всё.
— Сейчас...
Я получаю заказ, сразу же расплачиваюсь и залпом выпиваю полстакана.
Чудесный коньяк.
На самом деле я его пил лишь однажды. И то лишь для того, чтобы запомнить вкус.
Хорошо.
Напряжение начинает спадать. Медленно-медленно. Но я чувствую, как уходят из меня сегодняшний вечер, ставшее деревянным тело, испуганные глаза Пата, пробивший барьер Чингиз.
Уходят не насовсем. На время.
Иначе не выжить.
За соседним столиком — какая-то дружная, развесёлая компания.
— Рэйн, почитай стихи... — просит кто-то симпатичную молодую девушку. — А?
Девушка не настроена ломаться. Горделиво вскидывает голову... и тут же улыбается, словно подчёркивая несерьёзность позы.
Но все затихают.

Лишь стоит по прозрачности стекла
Серебряной ладонью провести...
Искусство так рождает зеркала, —
Чтоб каждый мог себя в них обрести...

Она читает очень просто. Несерьёзно читает. Не умея читать стихи, да и не принимая их всерьёз, пожалуй...

Мы верим им и тянемся вперёд...
Иллюзия скрывает тени зла,
И наш двойник кривит в усмешке рот...
У нас воруют души зеркала.

И так легко порезаться о край,
Об острый край, и остаётся боль,
И шепчут зеркала: «Не разбивай!..» —
В нас заменяя холодом любовь.

Мир отражений вязок и жесток,
Он рвётся из застывшего стекла...
И страшно — вдруг ещё придёт их срок,
И завладеют нами зеркала,

И вырвется на волю легион
Фальшиво отражённых ими душ,
И мир наполнит звон... Стеклянный звон...
Кто победит?.. Оркестр, сыграйте туш...

Девушка замолкает. Неловко улыбается. И, рассмеявшись, тянется за бокалом с вином. Но ещё несколько секунд за столиком — тишина.
Я тоже молчу. Почему-то я вспоминаю хакера Берда из бара «У погибшего хакера».
Ведь он фантазировал. Даже сомнений никаких нет, и быть не может.
Почему только фантазии так легко переходят в реальность? Почему хакер описал Храм, которого не видел, который он никак не мог видеть? Почему эта девушка читает стихи о том, о чём даже и не подозревает?
Что же мы сотворили, войдя в глубину?
Я смотрю в тёмный янтарь коньяка. Это тоже глубина. Многие её здесь искали.
Многие нашли.
Даже не требуется усилий... я кидаю быстрый взгляд на девушку, и какая-то часть меня вырывается из тела.
Сервер второго уровня. Сервер первого уровня. Входной гейт. Провайдер. АТС.
На самом деле её зовут Лена. Она из Питера. Нет... если точнее, из Кронштадта.
Машина не очень сильная. Защита — стандартная. Нет проблем обойти. Она ходит в глубину не для того, чтобы воевать. Не для того, чтобы спасать.
И слава богу, что есть те, кому это доступно.
Кто скажет за нас то, что мы не скажем сами.
Кто рассмеётся, когда мы разучимся улыбаться.
— Выходи, — говорю я, глядя перед собой. — Ты не сможешь прятаться вечно. Ты же знаешь. А попробуешь — я всё равно выволоку тебя наружу.
Воздух напротив меня начинает темнеть, сгущаться.
Я смотрю, как Тёмный Дайвер обретает плоть, и допиваю коньяк.
Всё равно моя глубина — не в нём.  

110

— Именно я могу прятаться вечно, — говорит Тёмный Дайвер. — В отличие от тебя.
Улыбаюсь, глядя на него.
Нечисть боится улыбки больше, чем креста и святой воды. Все подлости делаются с серьёзным лицом. Вся мерзость происходит от того, что кто-то испугался улыбки. Не важно, своей или чужой.
— Да, я слабею, — говорит Тёмный Дайвер. — Я слабею, а ты вернул часть прежних сил. Но это всё равно ничего не меняет.
— Пат жив, — говорю я.
— Знаю.
— Разумеется. Иначе ты бы и не вышел.
— Послушай, Леонид... — Он проводит рукой по столу, берёт из воздуха бокал, — следом полную бутылку коньяка.
— Извините, — к нам подходит официант, — но приносить с собой и...
Он натыкается на взгляд Тёмного Дайвера, замолкает и уходит.
— Леонид, откуда я мог знать, что следующий патрон — смертельный?
— Отсюда, — говорю я. Достаю пистолет, который вручил мне Дибенко. Извлекаю обойму. Выщёлкиваю пули.
— Раз... два... три... четыре... Не хватает шести. Верно?
Тёмный Дайвер смотрит мне в глаза.
— Первый выстрел ты сделал в меня. Промазал. Вторым зарядом я уложил полицейского. Ещё три пули ты истратил на меня, Чингиза и Падлу. Шестой заряд был смертельным. Ты выстрелил в Пата.
— Я упустил из виду твой выстрел.
— Да, разумеется. Ты растворился в сети. А проверить, что случилось за это время, не посчитал нужным.
Тёмный Дайвер наливает коньяк. Себе и мне.
— Будешь? Он не отравлен.
Молчу.
— Леонид... ну что ты, в конце концов! — Тёмный Дайвер морщится. — Я не стал бы стрелять в вас боевыми. Никогда! Ты пойми, что мне приятен Чингиз, интересен Падла, симпатичен Пат. И уж само собой я не стал бы стрелять в тебя.
— Моя гибель для тебя уже на фатальна.
— Да... уже больше года, как не фатальна. Я вполне самостоятельная личность.
Я смотрю в лицо Тёмного Дайвера — в своё лицо — и улыбаюсь.
— Вся проблема в том, что мы смотрим на мир немножко по-разному, — говорит Тёмный Дайвер. — Я — из глубины. Ты — снаружи. Для существует реальный мир. Солнце, небо, люди... У меня тоже всё это есть. Но — здесь. В глубине. В Диптауне.
— Как это случилось? — спрашиваю я.
— Не помнишь?
— Нет.
— Неудачник дал тебе часть своих сил, Леонид. Помнишь, как тонул, когда Дибенко опробовал на тебе зацикленную дип-программу... ловушку для дайверов?
— Помню.
— Он дал тебе часть своих сил, Лёня. Оболочку, броню... меня. Ты смог выйти из бесконечного погружения. Ты смог управлять сетью. Не напрямую, конечно... через меня. Тогда это не имело никакого значения, я оставался никем. Безмозглым придатком, исполнителем твоих приказов. Растворённой в сети программой, ждущей твоего появления... учащейся угадывать желания, выбирающей лучшие пути.
— Тем, что сейчас создал Дибенко. «Искусственной натурой».
— Да.
Я глотаю коньяк. Смотрю на Тёмного Дайвера. Тот разводит руками — немного виновато, немного смиренно.
— Ты ведь сам отказался от дара, Леонид. Ты выбрал реальный мир... тебе показалось, что ты выбрал раз и навсегда. И ты стал жечь мосты. Отказался от способностей дайверов... но ты ведь не мог изменить самого себя, своё тело, свой мозг. Ты убил дайверство как явление. Изменил всю сеть. Изменил дип-программу. Люди перестали тонуть в глубине — таймер теперь стоит в самой программе. Дайверы перестали видеть дыры в кодах — потому что ты этого хотел!
— Я не хотел!
— Хотел. Неосознанно, конечно. Но ты чиркнул спичкой... а я сжёг мосты. Как было велено. И когда осел электронный пепел, когда приказ был выполнен, я растворился в сети. Я уснул. И знаешь... я почти умер. Но ты вернулся.
Да, я вернулся...
А что ещё мне оставалось делать? В настоящем мире я был никем, не имел ни работы, ни друзей, ни интересов. Ничего и никого. Только Вика.
Но этого, как оказалось, тоже мало.
Любовь — это огонь. Стоит закрыться от мира наглухо, остаться один на один — ты и не заметишь, как пламя сожрёт кислород и задохнётся.
— Я вернулся, — говорю я.
— И тогда я ожил. Я ходил вслед за тобой. Слушал твои слова. повторял твои жесты. Учился угадывать поступки и доедал твои чувства. Донашивал твой гнев. Доплакивал твою тоску. Домысливал твою ярость.
— А как же всё остальное? Любовь, радость, доброта?
Тёмный Дайвер улыбается. Горько улыбается.
— Этого мне не доставалось, Леонид. Это ты и сам выбирал до конца. И я тебя не виню... странно было бы ожидать чего-то иного.
Мы, наверное, очень мирно смотримся со стороны. Два старых друга, встретившихся после разлуки.
И самое страшное, что так оно и есть.
— Вот почему ты... такой? — спрашиваю я.
— Наверное. Но я не жалею. Я не злой гений, я не маньяк-убийца. Я просто резче и серьёзнее тебя. Но я живой... я настоящий, пусть только здесь, в Диптауне, но настоящий!
— Почему ты так ненавидишь Дибенко?
— Разве это важно? Допустим, мне нужна его новая программа. Мне нужны братья и сёстры. Такие же, как я. Полноправные обитатели виртуального мира. Его коренные жители.
— Да это же ты сам! — Я не выдерживаю и срываюсь. — Это то, из чего ты сделан! Зачем тебе программы, из которых ты же и состоишь?
— А ты можешь рассказать мне, из чего состоишь, Леонид? Как работает твоя печень, как бьётся сердце. Как скачут импульсы по нейронам, как сокращается кишечник, как выплёскиваются в кровь гормоны?
— При чём тут это?
— Ты можешь вытащить почку, отпрепарировать, посмотреть под микроскопом, а потом засунуть обратно? Я не могу. Пока — не могу. Мне было нужно то, что называется исходниками. Теперь я добился своего.
— И такие, как ты, войдут в Диптаун?
— Да.
— Нет.
Мы смотрим друг на друга. Взгляд у Тёмного Дайвера самый настоящий, человеческий. Глаза — зеркало луши. В его глазах я вижу себя.
Но это — фальшивые зеркала.
— Ты ничего не сделаешь, Леонид. Ничего. Ты снова дайвер, ты справился, но я — часть глубины. Я сильнее.
— Я не мог изменить себя. Ты же сам это сказал. Значит...
— Да ничего это не значит, Леонид... Да! Ты захотел, и я вернул тебе часть твоих сил. Я могу вернуть всё. Бери. Владей. Твори чудеса. Входи в глубину без компьютера, ломай стены, строй дворцы. Я — сильнее. Я многому научился.
— Да. — Я киваю. — Верю. Вот только я знаю одну штуку... а ты — нет.
Тёмный Дайвер крутит в руках бокал. Качает головой.
— Блеф.
— Мир отражений вязок и жесток... — говорю я. — Нет. Не блеф.
Глубина-глубина, я не твой... Отпусти меня, глубина...
Стена. Не резина — камень.
Мне не выйти из глубины, пока Тёмный Дайвер рядом. И это не случайно.
Ты идёшь по лесу и натыкаешься на стену. Твои действия?
— Почему ты ненавидишь Дибенко?
— Зачем тебе знать? Я знаю, ты простил ему всё. Даже попытку тебя прикончить. А я не простил.
— Не в этом дело. Ты сводишь уже не мои счёты. Свои, личные. Почему?
— Какая тебе разница?
— Я хочу понять тебя.
Тёмный Дайвер усмехается.
— Понять — победить...
— Ведь Дибенко создал этот мир. Твой мир, единственный, где ты можешь жить. И даже его нападение... иначе Неудачник не дал бы мне часть своей брони... не дал тебя... Тебя бы просто не было...
Я замолкаю, я смотрю на Тёмного Дайвера.
Я понимаю.
— А я просил меня создавать?
Тихо. Очень тихо. «Трактиръ» вокруг начинает таять. Мир заволакиват туманом. Серая мгла, изнанка Диптауна.
Мир, где на самом деле и живёт Тёмный Дайвер.
Моё всесильное отражение. Ожившие латы. Слепок души, снятый в моменты боли и страха, грусти и одиночества.
Мне было и хорошо, и плохо в глубине. Было хорошо — и я глотал свою радость, собирал её до конца, выскребал начисто. Было плохо — и я уходил. Оставляя свою броню один на один с тоской.
— Я просил меня создавать? — спрашивает Тёмный Дайвер.
— Никто и никогда не мог этого просить. Ни один человек.
Мы стоим по колено в сером тумане. Туман везде, туман клубится вокруг, наползает на лица, глушит голос. И нигде — ни искорки света.
— Но я не человек. Я живой. Я разумный. Но не человек. У меня нет дип-программы, Леонид. Я вижу Диптаун таким, каков он есть. Нарисованное солнце. Нарисованное небо. Нарисованные лица. Но я ведь знаю, что есть и другой мир.
— Он такой же.
— Нет. Он другой. Настоящий. Ты можешь поцеловать Вику — или разругаться с ней. Ты можешь поговорить с другом — или поссориться. Все равны. Вы живёте среди равных. Я тоже хочу жить так.
Глубина-глубина, я не твой...
— Что ты хочешь сделать, Леонид? Убить меня? Не выйдет. Как бы сильно ты ни ненавидел меня, это не даст тебе сил.
— Я тебя не ненавижу.
Тёмный Дайвер смеётся:
— Да? Ну скажи — люблю... скажи!
— Я жалею тебя.
Он замолкает.
— Я жалею тебя, Тёмный Дайвер.
— Не стоит меня жалеть.
— Прости — я бросал тебя одного.
— Не надо!
— Прости — я отказался от самого себя. Я предал свою судьбу. Я думал, что все проблемы и беды можно решить за один раз. Что есть идеальные поступки и абсолютные истины. Что маленький уютный мирок может выжить в большом неуютном мире. Что можно закрыть окно и не слышать чужих голосов.
— Замолчи!
Тёмный Дайвер поводит головой, неловко, будто ему жмёт нарисованная одежда. Я понимаю, что он хочет сделать.
Бежать.
Как убегал от него я.
— Я больше тебя не брошу... — говорю я и касаюсь его плеча.
Глубина-глубина, я не твой...
Радуга в его зрачках.
Серый туман рассыпается разноцветным снегом.
Шлем тяжёлый... слишком тяжёлый для моего нарисованного тела.
Я подставляю ладонь и ловлю снежинку. Смотрю в крошечный сияющий кристаллик.
Там кружатся цифры, бесконечные цифры, которых я не понимаю.
Там проплывают лица, бесконечные лица, которых мне не дано увидеть.
Я стою посреди радужного снегопада, посреди метели, которую кто-то красит, черпая краски с нескончаемой палитры.
— Я больше не брошу себя.
И Тёмный Дайвер во мне вздрагивает, когда хлопья цветного снега пронзают нас насквозь.
Настоящего снега в настоящем Диптауне.

Это совсем просто — менять мир.
Я иду сквозь снегопад. Подставляю лицо ветру. Под ногами — невидимая нить, натянутая вдоль пропасти.
Хочу ли я это сделать? На самом деле? Имею ли на это право?
Вечный вопрос, на который вечно не будет ответа.
Нет... будет. У тех, кто боится сделать шаг; у тех, кто не рискует подставить лицо ветру; у тех, кто срывался с моста.
Но ведь кто-то должен это делать?
Я протягиваю руку. Ловлю тяжёлые цветные хлопья. Сжимаю в ладони, леплю снежок.
Кто-то скажет, что это разрушение.
Снег стал цветным, а снежок стал белым...
Но это тоже цвет.
Я размахиваюсь и бросаю снежок вперёд. Миг — и на столе в «Трактире» покрываются ржавчиной боевые патроны. — Миг — и добровольцы, на чьих компьютерах стоит «Искусственная натура», ощущают короткое головокружение. Миг — и впереди вспыхивает тёплый свет.
Делаю ещё шаг. Мост скользит под ногами, торопит.
Я раздвигаю метель и вхожу в кабинет Дибенко.
Очень серьёзный кабинет. Сразу внушает уважение. Не сомневаюсь, что и реальности он столь же внушителен.
А создатель глубины и творец искусственного интеллекта сидит перед компьютером и играет в «тетрис». Довольно неважно играет, кстати. Колодец уже завалило наполовину... трудно ему будет всё разгребать.
— Поставь на паузу, — советую я.
Дибенко вздрагивает, оборачиваясь. Разноцветные причудливые фигурки сыпятся в колодец, складываются в узор.
— Леонид?
Я знаю, чего он боится. Знаю, почему его пальцы судорожно шарят по клавиатуре, запуская дип-программу.
— Да, это я. Не бойся. Тёмного Дайвера больше нет.
— Ты? — не убирая рук с клавиатуры, спрашивает Дибенко. — Как ты вошёл?
— Ну я же всё-таки дайвер.
— Ты покажешь мне эту дыру!
— Я уже закрыл её. Не бойся. Всё кончилось. Тёмный Дайвер не станет тебя преследовать. И распространять твою новую программу — тоже.
— Ты убил его?
Я не вправе его осуждать. Но вот это облегчение в голосе — причина, по которой нам никогда не стать друзьями.
— Я с ним справился, — уклоняюсь от ответа. — Тебя совсем засыпало...
Дибенко недоумённо смотрит на меня. Не понимает, как можно сравнивать игру и жизнь...
— Ты уверен, Леонид?
— Да.
Секунду Дибенко размышляет. Потом кивает:
— Хорошо. Я верю. У нас было джентльменское соглашение, и я его выполню...
Он достаёт чековую книжку, подписывает чек и задумывается.
— Не надо.
— Не вписывать сумму? Ну... Леонид, так делается лишь в дешёвых боевиках...
— Не надо чека. Я всё равно не возьму. Да он мне и не нужен, если вдруг я захочу получить в банке твои деньги. Но я не буду.
— Почему? — Дибенко искренне удивлён. — Я просил помощи. Обещал награду.
— Это было моё маленькое личное дело.
— О'кей. — Дибенко закрывает чековую книжку, садится в кресле поудобнее. — Тогда хочу сказать спасибо. О деталях даже не спрашиваю. Ты пришёл, чтобы сообщить мне эту новость?
— Не только. Дмитрий, что ты собираешься делать с «Искусственной натурой»?
— Значит, ознакомился? Пока продолжается тестирование. Примерно через полгода программа будет презентована и выпущена в продажу.
— Ты уверен, что это надо делать?
Я усаживаюсь перед столом. Смотрю на Дибенко:
— Дмитрий, ты считаешь, что наши отражения окажутся лучше нас? Что они будут рады жить в нарисованном мире, без грима дип-программы, без шансов выйти в настоящую жизнь?
— Какими окажутся — всё индивидуально. Будут ли рады — посмотрим. Любая жизнь лучше небытия, верно?
Тёмный Дайвер во мне смеётся, и я качаю головой.
— Дмитрий, ты же не перед журналистом. Как ты сам думаешь?
Дибенко отводит глаза.
— Леонид... ладно, чёрт с тобой. Я не знаю! Не знаю ответов на оба вопроса. Но кто-то должен искать ответы? Верно?
— Да, кто-то должен. И я их нашёл. Оба ответа — нет.
— Леонид, я ничего уже не решаю! Всё! Маховик запущен. Я могу притормозить его, могу раскрутить быстрее. Остановить — никак. Программа выйдет. Это бизнес, понимаешь? Просто большой бизнес и большие деньги. Детские игры в «медаль вседозволенности» — они в прошлом. Меня сожрут компаньоны, меня задушат конкуренты. Деньги вложены, продукт создан. Он пойдёт в продажу.
— Понимаю. Только один совет... не обещай слишком многого.
— Не понял...
— Дмитрий, рекламируй «Искусственную натуру» как самый удобный интерфейс для глубины. Как программу с элементами искусственного интеллекта. Как надёжный щит от психотропного виртуального оружия. Как прогностическую систему, в конце концов! Вот только не говори никогда, что она способна породить разум... засмеют.
Он молчит и смотрит на меня. А я добавляю, и ехидство моё — скорее от Тёмного Дайвера, от его боли и одиночества, от жизни в сером тумане.
— Мы же с тобой серьёзные люди. Не журналисты, которым нужны сенсации, не писатели, которые мечтают о чудесах. Невозможен искусственный интеллект на современной технической базе. Когда-нибудь потом...
— Леонид, ты ведь читал отчёты?
Улыбаюсь, развожу руками:
— Ну, мало ли, что могло померещиться восторженным молодым программистам? Погрешности экспериментов, субъективная трактовка, может быть, и подтасовка данных...
— Как ты это сделал?
— Так же, как два года назад добавил таймер в дип-программу.
Дибенко сжимает губы. Он не выглядит удивлённым. Или догадывался, раньше меня догадывался, или держит удар.
— И всё-таки?
— Дмитрий, ты же лучше меня знаешь, что такое создание программы. Это всегда на грани мистики и колдовства. Включил — не работает. Включил — работает. Включил третий раз — получил совсем не то, что искал. Алхимия. Волшебство. Ты никогда не сжимал пальцы в колечко, чтобы программа работала? Ведь иногда это помогало. Подойди к художнику и спроси, как он угадывает краски? Подойди к писателю и спроси, как он находит слова? Подойди к скульптору и спроси, что лишнее надо отсечь в куске мрамора?
— А ты уверен, что отсёк лишнее?
— Надеюсь.
Я встаю. Раскланиваюсь.
И рассыпаюсь цветным снегом.  

111

Шлем я поставил на монитор. Как обычно.
Выдернул разъём комбинезона. Как обычно.
А вот комбинезон не снял.
Дверь в спальню была открыта. Вика сидела на кровати и смотрела на меня.
— Всё нормально, — сказал я.
— Совсем всё?
— Нет, конечно. Так не бывает. Но всё-таки нормально.
Вика кивнула. Она очень странно на меня смотрела... придирчиво.
— Звонил Падла. Звал в гости к Чингизу, завтра. Сказал, что с Патом всё в порядке, его даже не стали госпитализировать. Что там случилось?
— Заряд третьего поколения. Последний заряд. Их больше нет.
— Я так и подумала. Ты успел?
— Не я, Чингиз. Успеть должен был тот, кто рядом.
— У тебя глаза красные, Лёня. И вид... Тёмных Дайверов пугать.
— Тёмный Дайвер был один. И его больше нет.
— Ты?..
— Нет, не в том смысле! Он перестал быть Тёмным Дайвером. Вот и всё.
— Лёня, нам, наверное, надо поговорить. О многом.
— Надо. Только утром. Вначале с тобой. Потом мы пойдём к Чингизу, и там мне тоже придётся кое-что рассказать.
Вика кивнула:
— Да, я вижу. Ложись.
— Я не о том. У меня ещё осталось одно дело в глубине. Последнее. И я до сих пор не знаю, как поступить. И не вправе даже просить совета.
— Ты уверен, что это так срочно?
— Да. Вика, я понял одну вещь. Простую, конечно, но я только сейчас её понял. Если умеешь плавать — не сиди на берегу.
— Время дайверов снова пришло?
— Оно никогда не уходило, Вика. Мы просто устали. Все. Но дайверы были, есть и будут. Пока живёт глубина и те, кто может утонуть.
— Какое разочарование для Недосилова...
— Ничего. Он придумает новое логичное объяснение. Это его талант.
Мы засмеялись, глядя друг на друга. Потом вика сказала:
— Иди ныряй. И возвращайся. Помни, что я жду.
— Я всегда это помню.
Шлем тяжёлый, но это привычная тяжесть.
Неизбежная.
deep
Ввод.
Гостиничные стены. Протей и мотоциклист на кровати. Картина на стене, с хижиной, размазанной на грубые полоски краски.
Как надоела эта гостиница.
Давно пора строить свой дом.
Поднимаю тела Протея и мотоциклиста, встряхиваю, чтобы обвисли, вешаю в шкаф.
Потом открываю дверь и выхожу из номера.
Не оглядываясь по сторонам.

Я могу идти по Диптауну напрямик, сквозь стены домов и барьеры защитных программ. Могу подняться в нарисованное небо, где плывут белые облачка и светит солнце. Могу просто перенестись из одной точки в другую.
Тот, кто был Тёмным Дайвером, во мне. И вместе мы можем многое.
Но я поднимаю руку и ловлю такси.
— «Лабиринт Смерти».
— Срочно? — интересуется рыжий веснушчатый водитель.
— Не обязательно. Как получится.
Мы выезжаем на Гибсона, едем в сторону американского квартала. Проезжаем мимо улицы Тюрина, мимо площади Васильева.
Нет, всё-таки кто же такой этот Гибсон?
Можно спросить ту силу, что живёт сейчас во мне. И получить ответ.
Но это так скучно — быстрые ответы. Это не для людей.
Ей есть другое применение.
Мы едем — а я закрываю глаза и тянусь сквозь сеть. Сервер. Другой. Третий. Поисковые системы. Вопрос, ответ. Сервер. Локальная сеть больницы в далёком Ванкувере. Защита крепкая, но это теперь не играет никакой роли.
Я смотрю на экраны мониторов, считываю данные с компьютеров. Подключаюсь к видеокамере под потолком палаты и секунду смотрю на спящего Крейзи Тоссера.
Давай... быстрее поправляйся.
У нас всегда будет чем заняться в глубине.
— «Лабиринт».
Я расплачиваюсь, качаю головой, увидев остаток на своём счёте. Всё-таки надо будет поговорить с Крейзи, когда он вернётся на работу. Роялей таскать я больше не стану.
Толпы у входа в «Лабиринт Смерти» сегодня нет. Несколько групп оживлённо беседующих игроков, и всё. Я знал, что так будет, и всё-таки непривычно.
— Лёнька!
Рыжеволосый мальчишка подбегает ко мне и протягивает руку:
— Здорово! А «Лабиринт» сегодня не работает!
— Знаю. У них возникли проблемы на последнем этапе игры. Отказала программа главного монстра.
— Вот ламеры, — возмущается Илья. — И весь «Лабиринт» закрывать? Я на двенадцатом этапе застрял немного. Не помнишь, как там проходить?
— Абсолютно не помню, — признаюсь я. — Ну что... звуковую карту себе купил?
— А то! Ты бы слышал! Бум-бум-бум! Йа-а!
Он трясёт головой, и я понимаю, что сейчас слышит какую-то свою музыку. Неизбежно прекрасную. В его возрасте вся музыка делится на отвратительную и великолепную.
— Поздравляю, — говорю я. — А ты знаешь, что у Дибенко совсем не было звуковой карты, и поэтому дип-программа запускается без звука?
— Знаю. Только я всё равно что-то слышу, когда начинает идти цветной снег. Какую-то музыку, только очень тихо. Я думал, это из-за плохой карточки. А ничего не изменилось!
— Это не в карточке дело. Это в тебе.
Мальчик кивает, тут же забывая о сказанном. В нём слишком много энергии, чтобы долго говорить об одном.
— А ты, значит, у этих... у бывших дайверов?
— Да, у дайверов.
— Ну, я как-нибудь загляну, ладно? И ты в хакерский бар заглядывай, лана? Только там пароль сменили... сейчас. А! «Любовь и верность»! Запомнишь? Я побёг...
— Постараюсь. — Я остаюсь очень серьёзным. — Давай. Беги. У тебя, наверное, куча дел?
— Миллион! — уже на бегу кричит Илья. — А больше не бывает!
Я стою минуту, улыбаясь.
А потом тянусь сквозь закрытую арку входа.
У меня тоже есть дело. Одно-единственное, но неприятное дело.
Болото, с копошащимися монстрами...
Горы, с ползающими монстрами...
Небо, с летящими монстрами...
Подземелья, с бегающими монстрами...
И город, с монстрами всех сортов.
Обрушенный нами небоскрёб уже восстановили. Крыши, конечно, не видно, но я знаю, что там группа монстров суетится у пушки.
Грожу им пальцем и иду по улице.
В меня не стреляют.
Вхожу в сад императорского дворца. Осматриваюсь. Вот тут мы прятались... как это было давно. Вот тут шла группа игроков, которых перебил могучий Император.
Мне нужна сейчас ярость. Ярость, ненависть, злоба. Иначе не сделать того, что я должен сделать. Одно дело — лишить первых проблесков жизни оживающие доспехи... панков, грызущих пистолеты и давящих прохожих.
Другое дело — убить того, кто не имеет воплощения в реальном мире.
Того, кто был создан как холодный беспристрастный эксперимент. С изначально заложенными жёсткими правилами игры — убивать и быть убитым.
Я не имею права оставить его в живых.
Я должен его убить.
Совершить необратимый поступок... да, конечно. Но не позволить выйти на улицы Диптауна. Не позволить осознать себя, сломать барьеры, раствориться в сети. Тогда не поможет и моя нынешняя сила.
Стою, накручивая себя, как несколько часов назад стоял перед Тёмным Дайвером Пат. Вспоминаю, как Император переламывал о колено спины игроков, как сгорел Падла, как погиб Чингиз. Он не должен пройти свой путь до конца, этот финальный персонаж жестокой игры. Потому что тогда всё может вернуться. Вместе с настоящей жизнью в Диптауне появится настоящая смерть.
И когда я решаю, что мне хватает ярости, я иду к дверям дворца.
Вы доказали проверяющим, что не пропагандируете зло и насилие... Да брось, Крейзи, вы доказали, что «Лабиринт» очень прибыльное увеселительное мероприятие... А если однажды Император выйдёт за пределы игры и решит рассчитаться со всеми, кто его убивал?
Он ведь уже пошёл по бесконечной дороге познания. Он задал главный вопрос. Он перестал подчиняться жёсткой программе игры.
И я должен прервать этот путь.
Коридоры пусты.
Я прохожу к лифту знакомой дорогой, нажимаю потайную кнопку. Лифт начинает подниматься.
Для программистов «Лабиринта» я сейчас невидим и неслышим. Но всё-таки я нахожу и обрываю все каналы контроля, оставляю на экранах застывшие картинки.
Не хочу зрителей.
Я сделаю то, что надо сделать. Но не устрою из этого шоу.
Тронный зал тоже пуст. И охраны нет... охраны, которую Император ставил во дворце самовольно, вопреки программе. Я достаю револьвер Стрелка. В нём нет никакого смысла — я убью Императора силой Тёмного Дайвера. Но мне нужен символ.
Я обхожу зал. Заглядываю за серебристый металлический трон.
И вижу Императора.
Он сидит, скорчившись, подтянув колени к лицу, обхватив их руками. Совсем в человеческой позе. Была ли она задана изначально? Эта жалкая поза потерянного, замерзающего ребёнка? Эта возможность сидеть, укрывшись за троном, не реагируя на очередные группы игроков, на их шумные крики, на долгие выстрелы в упор, на возмущённые возгласы о том, что подобный скучный финал портит всё впечатление от интересной игры?
Почему ни одна из трёх команд, которые прошли на сотый этап, прежде чем «Лабиринт» был закрыт, не остановилась? Почему они стреляли в упор, стреляли долго, нудно, пока у Императора не кончался его огромный жизненный потенциал?
Или я спрашиваю себя не о том?
Или я боюсь спросить?
Император поднимает голову и смотрит на меня. Я жду. Быть может, он узнает меня. Быть может, его глаза вспыхнут ослепительным пламенем... безвредным для меня пламенем.
И тогда я снова отсеку лишнее.
Он смотрит на меня очень долго. Мне становится не по себе.
Потому что я помню эту позу. И кажется, помню этот взгляд.
— Кто я? — спрашивает Император.
Я сажусь перед ним. Тёмный Дайвер во мне бормочет что-то о лишних проволочках, о необходимости решать проблемы без колебаний.
Но теперь я вправе не слушать этот голос.
— Почему ты перестал убивать? — спрашиваю я.
Он молчит, словно подбирает слова. Слова из своего небогатого запаса, из того, что он слышал от возбуждённых, рвущихся в бой игроков, из их перебранок и приказов...
— Не хочу.
— Почему?
Император пытается что-то сказать. И застывает.
Может быть, у него просто нет слов, которые могли бы всё объяснить. Ему не довелось их слышать.
И тогда он просто улыбается. Смущённо, виновато, растерянно.
Что случилось, когда он вырвался вслед за нами в изнанку Диптауна, в серый, размытый мир информационных потоков? Что он увидел, услышал, понял?
Может быть, только то, что мир не сводится к городу и саду, где он должен убивать и быть убитым?
Это в нас во всех. Ярость и ненависть. Агрессия и страх.
Без этого тоже нельзя — никак.
Но есть что-то ещё, и, наверное, это что-то сильнее. Если оживающая программа ломает вбитые в неё инстинкты. Если она не отвечает ударом на удар.
Если программа спрашивает «Кто я?»
Я встаю и беру Императора за руку. Он послушно поднимается, вопросительно смотрит на меня.
Нельзя делать необратимых поступков. Но ими тоже кто-то должен заниматься?
— Сейчас, — говорю я. — Подожди...
Ему это неподвластно. Пока. Ещё настанет миг, когда ему станет подвластно всё.
Даже время, наверное.
Я толкаю стену дворца, толкаю открытой ладонью, и стена рушится. За ней не императорский сад, за ней — Диптаун. Я делаю шаг, и Император шагает за мной.
Мы стоим на пригорке, и город перед нами — весь как на ладони. Это какой-то парк, один из сотен парков Диптауна.
— Это мир, — говорю я. — Мир — это любовь.
— Это мир, — повторяет Император, и в глазах его появляется свет. Но это совсем другой свет. — Мир — это любовь.
— Вот видишь, как всё просто? — говорю я. Улыбаюсь — и делаю шаг в сторону. Пора. Не надо говорить всё. — Счастливо! Живи!
— Кто я?
Ему не даёт покоя этот самый главный вопрос. Кто он... А кто я? Мне-то у кого спрашивать?
— Я, кажется, знаю, но ты ищи ответ сам. Так надо!
Бывший Император «Лабиринта» кивает, неуверенно озирается. И делает первый шаг.
— Пока! — говорю я. — Пока! Я пошёл! У меня миллион дел... а больше — не бывает!  

Сентябрь — декабрь 1998 года,
Москва.