Часть первая — «ДИПТАУН» >>>
Часть вторая — «ЛАБИРИНТ» >>>
Часть третья — «ЧЕЛОВЕК БЕЗ ЛИЦА» >>>
Часть четвёртая — «ГЛУБИНА» >>>

Любое коммерческое использование настоящего текста без ведома и прямого согласия владельца авторских прав НЕ ДОПУСКАЕТСЯ.
Настоящий текст был получен с официальной страницы писателя в сети Internet на сервере «Русская фантастика».
(С) Сергей Лукьяненко, 1997.
 

Часть пятая

Н Е У Д А Ч Н И К

 

00

Вначале — темно.
Все краски мира исчезли в один миг.
Я не заметил, когда и как это произошло. Только что вокруг была дип-программа, а теперь — нет вообще ничего.
Может быть, так и гибнут дайверы? Падая на самое дно виртуального пространства. Сжигая мозг, и уже ничего не воспринимая?
Но темнота дробится на сетку крошечных квадратиков, меняет яркость. И краски возвращаются.
Я стою, прижимаясь лбом к стене. Нарисованой стене нарисованного дома.
Странно. Словно я вошёл в виртуальное пространство, вообще не включая дип-программу. Но смотрю не на экранчики шлема, я, вроде бы, по-настоящему здесь! Только мир перестал быть реальным, стал нарисованным, мультяшным.
Отступаю от стены, квадратики сливаются, превращаясь в коричневые прямоугольники. Кирпичи. Смотрю в небо — тёмная синь с редкими звёздами. Вдоль улицы — дома и дворцы, похожие на детские рисунки: чёткие контуры, залитые краской. Этот домик из кирпича, этот забор — деревянный, в палисаднике — ёлочки... Вдоль улицы — стальные трубы с жёлтыми пятнами на острие. Фонари... Условность, сплошная условность. Районы поприличнее нарисованы лучше, но сейчас я где-то на окраине. Мир вокруг создан на простеньких программах, и поддерживается слабыми машинами.
А самое смешное, что я — вполне настоящий. Разорванный в драке рукав рубашки, исцарапанные руки... Подношу ладонь к лицу — виден каждый волосок, видна грязь под ногтями и сбитая на костяшках пальцев кожа.
Человек, попавший в мультфильм.
Меня прошибает дрожь. Это что-то новое, такого ещё не было никогда. Что сделала со мной дип-программа, прокрутившись тысячу раз? Что я с ней сделал, вынырнув из безумия?
Со спины наплывает звук. Оборачиваюсь — по улице едет автобус. Огромная двухэтажная колымага, почти вся состоящая из стекла. Нарисован автобус довольно тщательно, у него даже вращаются колёса. К окнам прилипли карикатурные лица: взрослые, дети, старики. На боку — эмблема «Дип-проводника».
Стою, хватая ртом воздух, разглядывая неподвижные лица. Конечно, с чего им быть иными — мимику передают лишь очень хорошие, отлаженные, рассчитанные на постоянного пользователя программы. А это — туристы. Автобус останавливается, из него неуклюже выходят люди. Впереди — элегантный господин в ярко-красном комбинезоне, экскурсовод. Мужчины, все как один, в костюмах и галстуках, лишь единственный в группе негр одет в джинсы и безрукавку. Лица, невозмутимо правильные, как у второстепенных злодеев из детских мультсериалов. Женщины — в роскошных платьях, куда более проработанных, чем лица, в драгоценностях. Стайка карикатурно большеглазых детей. Группа стариков и старушек в шортах и с фотоаппаратами.
Последним помогают спуститься пареньку в инвалидной коляске.
— Хай! — кричит мне экскурсовод и машет рукой. Рот у него открывается, но мимики тоже нет.
— Привет... — через силу улыбаюсь я. Удовлетворённый работник «Дип-проводника» поворачивается к своим подопечным:
— What attracts you most...
Слабое шипение — и голос экскурсовода становится едва слышимым. Заглушая его раздаётся сухой, чем-то знакомый голос:
— Что вас наиболее интересует в этом районе Диптауна? Мы можем осмотреть известный... — заминка, — знаменитый, прославленный центр книжной торговли, где вашему вниманию предложат любую литературу... — заминка, — любые книги, журналы, газеты, бумажные носители информации, изданные со времён...
Хлопаю глазами, как ребёнок, распотрошивший любимого плюшевого мишку и нашедший внутри грязные тряпки, мятые бумажки и чей-то нестиранный носок.
Я так ценил программу-переводчик «Виндоус-Хоум»! Восхищался, как быстро и точно она переводит с любого из пяти языков Диптауна!
Быстро — это верно. Но всю точность обеспечивают наши собственные мозги, выбирая из словесной каши адекватные слова.
— Также имеются, расположены, известные, популярные рестораны «Меч Артура» и «Четыре-десять». Если мы пройдём по сорок три улице ещё сто метров или чуть более, то приблизимся к району развлечений для взрослых, совершеннолетних.
Лёгкий шум среди туристов — надо понимать, что они заулыбались.
— У вас есть два часа свободного времени, — вещает экскурсовод.
Кажется, я понимаю, где нахожусь. Вон тот безликий серый купол невдалеке — это «знаменитый, прославленный» книжный центр. Он носит имя какого-то американского президента, субсидировавшего его постройку.
Если я на сорок третьей стрит, то меня отнесло на противоположный конец города. Ну и прогулочка! Испуганно смотрю на часы, и паника спадает.
Из эльфийских владений мы вышли всего двадцать минут назад!
Туристы разбредаются. Семейные пары — в рестораны, одиночки — большей частью в увеселительные заведения для взрослых. Паренёк на коляске в сопровождении седой старушки и негра укатывает к книжному центру. Экскурсовод достаёт внушительных размеров сигару, явно не из дешёвых, нарисованную лучше, чем его лицо, откусывает кончик, закуривает. Идёт ко мне.
Неужели теперь так будет всегда?
Хотел ли я такой победы над глубиной?
Нет.
Я готов обманываться и дальше. Видеть город и людей, а не смесь детского рисунка и примитивного мультика. Я не судья этому миру, не равнодушный сторонний наблюдатель. Я часть глубины, плоть от плоти Диптауна...
Закрываю лицо руками, смотрю в темноту. Не знаю, кого просить, глубину или самого себя. И всё же, прошу.
Будь мной, глубина...
— Хочешь сигару, парень? — добродушно спрашивает меня экскурсовод.
Он улыбается, протягивая мне портсигар. Воротник красного комбинезона полурасстёгнут, из кармана выглядывает колпачок шариковай ручки и уголок блокнота. Ручаюсь, их раньше не было. Лицо открытое, располагающее, доброе. Такими и должны быть люди, вводящие в глубину неопытных новичков.
— Спасибо, не курю...
Всё нормально. Всё, как прежде.
Даже лучше.
Я твой, глубина. Я могу быть настоящим человеком в настоящем Диптауне, или настоящим в мультяшном городе. Может быть, могу быть и рисунком, гуляющим среди настоящих жителей Диптауна.
Спасибо, Димочка Дибенко. Ты хотел выбросить меня из игры. Может быть, даже, убить.
Но что-то пошло не так.
Даже догадываюсь, что именно. Неудачник всё-таки помог мне. Дал часть той силы, которой владеет сам.
И вот ему спасибо — от души.
— Ну, как хочешь, — экскурсовод не обижается на мой отказ. Прячет сигару в карман. — А ты старожил, верно?
— Верно, — признаюсь я.
— Я — Кирк, — представляется мужчина. — Похож?
Наверное, он имеет в виду какого-то игрового или фольклорного персонажа? Никогда не интересовался нехитрой американской масс-культурой.
— Не очень, — отвечаю наугад.
— И правильно! — поддерживает меня Кирк. — Сходство должно быть внутренним!
Он пускает в небо струю дыма, ловко перекатывает сигару из одного угла рта в другой.
— Я из Сиэтла, — решает он продолжить общение, несмотря на то, что я так и не представился в ответ.
— А я из Санкт-Петербурга.
Кирк радостно бьёт меня по плечу.
— Да! Знаю, был у вас!
Я приятно удивлён, но продолжение меня разочаровывает:
— Хороший городок, — делится Кирк впечатлениями. — Была у меня подружка... строгая такая девчонка! И вот надо же, сломался карбюратор, когда под вечер проезжали Санкт-Петербург. Пришлось заночевать.
Он хитро подмигивает.
С удовольствием бы побывал на родине Тома Сойера, но сейчас меня это самомнение бесит.
— Я из другого Санкт-Петербурга. Который в России.
— Россия! — Кирк приятно удивлён. — И у вас есть Санкт-Петербург?
— Есть. А Сиэтл — это где? В Канаде, или в Мексике? — интересуюсь я.
Кирк жуёт свою сигару, не в силах понять, шучу я, или и впрямь не знаю столь выдающегося города.
— В Америке!
— В Южной, или Латинской?
Нет, он хоть и типичный, полноценный американец, но парень неплохой. Начинает хохотать и пихает меня в живот.
— Молодец! Здоров! Я к вам приеду. Попозже. Я в сорок пять лет планирую посетить Европу, заеду и к вам!
— Заезжай.
Я так вымотан дип-программой, что сейчас с удовольствием стою и веду этот нелепый разговор.
— Я вот туристов катаю, — продолжает Кирк. — Отцовский бизнес. Весело! Ездили по городу, девочка всё просила показать дайвера. Я на какого-то парня показал, говорю: «Дайвер!» Чуть автобус не перевернули, все кинулись на ту сторону смотреть.
Мы вместе смеёмся.
— Сюда редко заезжаем, — Кирк чмокает сигарой. — Но Сэм всё просил показать книжный центр, решил остановиться тут... и ему близко, и ресторанчики рядом... и всё остальное... Сэм — это тот, высокий, в джинсах, в рубашке с короткими рукавами...
— Негр, что ли?
Кирк попёрхивается от такого оголтелого расизма. Как можно называть негра негром!
— Ну, я пойду, дела, — бормочет он и быстро, не прощаясь, двигается к автобусу. Пожимаю плечами. Если бы вы знали, граждане могучей страны, как смешны и глупы ваши комплексы...
Но и мне пора. Поднимаю руку — и из-за угла с готовностью выезжает такси.
— Компания «Дип-проводник» рада приветствовать вас! — говорит водитель. Как по заказу — чернокожий, и тихо смеюсь, забираясь в машину.  

01

Едем довольно долго, «Дип-Проводник» подключается к компании «Поляна» через кучу промежуточных хостов. Мой компьютер не такой мощный, чтобы полноценно держать весь дом, в котором я у самого себя арендую квартиру, поэтому «Поляна» размещена на чьём-то прокатном сервере, кажется — в Белоруссии. Не очень дорого, и довольно надёжно, я не собираюсь менять этот порядок, даже купив вместо «пентиума» полноценную машину.
По пути я развлекаюсь тем, что делаю мир вокруг то настоящим, то нарисованным. Это удаётся уже без всяких усилий. Более того — я начинаю менять восприятие пространства фрагментами. Нарисованная обгоняет нашу, настоящую. Настоящая девушка идёт по нарисованной улице. Стоят и беседуют два паренька — один живой, а другой мультяшный.
Если это и сумасшествие, то оно мне нравится.
Делаю «Вольво», в котором еду, рисованным — и тяну руку сквозь стекло. Лёгкое давление на кожу — и ладонь чувствует ветер.
Немыслимо!
Мир вокруг принадлежит чужим серверам. Я здесь транзитом, возможно, сюда даже нельзя приехать обычным путём... а я могу в любой миг выйти, выпасть из несущейся машины. Что-то сместилось, что-то идёт кувырком. Я уже не ныряю в глубину, я живу в ней!
За квартал до своего дома прошу водителя остановиться. Этот район мне хорошо известен, он принадлежит паре крупных российских банков. Разумеется, неофициально. Финансисты особого смысла в таких «капиталовложениях» не видят, но вот программисты, работающие в банковской сфере, устроили себе квартирки за казённый счёт. Ну какой начальник из «новорусских» сообразит, что его компьютеры не только сводят дебет с кредитом, а ещё и поддерживают часть площади Диптауна?
Самое подходящее место для проверки обретённых способностей.
Народу здесь крутится изрядно. Центр города, рядом и жилые кварталы, и развлекательные центры. Я иду по тротуару, высматривая уголок потише.
Вот этот подойдёт. Крошечный скверик с маленьким фонтанчиком и парой скамеек, примыкающий к глухой стене высоченного здания. Устроен простенько, но со вкусом. По газону, не обращая внимания на табличку «Выгул собак запрещён!», рыженькая девушка прогуливает на поводке котёнка. Хм. Что ж, в логике ей не откажешь — запрет не для них. Котёнку явно надоел противный поводок, он то и дело останавливается и пытается содрать его лапкой. Улыбаюсь в ответ на строгий взгляд девушки, и секундным усилием на миг делаю её нарисованной.
Котёнок остается настоящим. Он солнечно-рыжий, как и его хозяйка, бойкий и непоседливый. Виртуальные животные — это один из самых прибыльных бизнесов Диптауна, конечно, после игровых программ. Их обожают держать японцы. А может быть, в их квартирках-пеналах невозможно завести настоящих? А ещё покупают нарисованных псов-котов те бедолаги, что любят животных, и при этом страдают аллергией...
Сажусь на скамейку, рядом с тихо шепчущейся парочкой. Под шелест фонтана разглядываю глухую бетонную стену. Если я прав, то за ней — компьютеры очень известного банка.
Попробовать, что ли?
Семь бед, один ответ. Я и так виновен в миллионных убытках. Снявши голову, по волосам не плачут...
Успокаиваю себя осколками из кладези народной мудрости, но решиться никак не могу. Парочка обнимается, не обращая на меня никакого внимания. Хочется верить, что это влюблённые, которых в реальности разделяют тысячи километров, а не искатели безопасных приключений...
Вдоль стены носятся дети — девочка и два мальчика. В руках у них цветные мелки, и они с азартом покрывают стену граффити. Слышатся радостные вопли: «Янка, а у Андрюшки страшилище страшнее получилось!» «Севка, дай красный мелок, ну дай, а?» Видимо кто-то вывел своих чад на прогулку в виртуальность. Наконец дети утихают и начинают рисовать. Девочка рисует самурая с мечом, меч — почти как настоящий. Пухлый очкарик Сева бегает вдоль стены, изображая что-то вроде удава, проглотившего слона. Но удав обзаводится дулом, и я понимаю, что это всего лишь танк. Худой смуглый Андрей прилежно сопит, вырисовывая немыслимое чудище. Может, так и задумывал, а может, человека хотел нарисовать...
Встаю и направляюсь к детям.
— Ребята, а дверь вы можете нарисовать? — спрашиваю у всей троицы.
Вопрос их явно озадачил, но посовещавшись, они все вместе начинают трудиться над требуемым. Дверь рисуется с азартом, взаимным отбиранием мелков и спором: надо или нет рисовать замочную скважину?
Я терпеливо жду. Наконец рисунок окончен, и юные дарования требовательно смотрят на меня — оценю или нет?
— Здорово, — честно говорю я. — Спасибо большое.
Дверь и впрямь хороша. Она расположена между хоботом слона... то есть дулом танка, и самурайским мечом. Есть и замочная скважина, и ручка и даже петли.
— Вы меня очень выручили, — признаюсь я.
Дети упрямо ждут.
Тогда я делаю улицу вокруг нарисованной. Глубоко вдыхаю, расслабляясь, и превращаю дверь в настоящую.
Это только иллюзия, только иллюзия, конечно же...
Протягиваю руку, и тяну дверь на себя. Раз, другой.
Никакого эффекта. И чего я ожидал?
Со злостью пинаю настоящую дверь в нарисованной стене. И та распахивается.
Открывается вовнутрь...
Надо же — получилось!
Дети за спиной вопят — не испуганно, и не удивлённо, а скорее радостно. Под эти крики я и вхожу в непроницаемую стену.
И попадаю в баню.
Древние римляне, знавшие толк в этом деле, а вместе с ними экономные финны и азартные русские, лопнули бы от зависти. Огромный мраморный зал, стеклянный купол вверху припорошен снегом, сквозь который бьёт холодное зимнее солнце. В центре зала — круглый бассейн, в котором остывает десяток мужиков. За окнами — горы и склон, по которому носятся, вздымая фонтаны сухой снежной пыли, ещё несколько банщиков, видимо самые отважные. Распахивается тяжёлая деревянная дверь, и из парной с воплем выносится тощий парень. Прыгает в бассейн, поднимая волну, начинает прыгать на месте. У стойки бара, завернувшись в простыню, пьёт пиво лысый толстяк, снисходительно поглядывая на бассейн.
Искушение скинуть штаны и присоединиться к компании велико. Ай да банковские программисты, ай да молодцы! Хорошо устроились! Только интересно, не обливаются ли они потом в реальности, пока полируют себя веничками в парилке?
И всё-таки я вошёл!
Колонны, опоясывающие бассейн, пока прикрывают меня от чужих взглядов, но долго это продолжаться не может. Одетый в бане — фигура заметная. Поворачиваюсь к стене — двери уже нет.
Ну и не надо.
Вхожу в стену. Баня, это здорово, но мне интересно другое. То, что вообще не имеет выражения в виртуальности...
Но, кажется, я опять попал не туда. Мрачноватое безлюдное помещение, по центру идёт ряд чанов, в которых шумно плещется вода. Вдоль чанов ползёт лента конвейера, из отверстий в потолке сыплется в чаны что-то, похожее на стиральный порошок.
Всё это похоже на какую-то жутко автоматизированную прачечную из старого фантастическочо романа. Я уже собираюсь идти дальше, когда один чан наклоняется, и вываливает на конвейер своё содержимое.
Много грязной воды и пара килограммов денег.
Я так потрясён, что выскакиваю из виртуальности, даже забыв пробормотать стишок про глубину.
На экранах шлема были цифры. Аккуратные столбики цифр, таблицы, невразумительные фразы. Я снял шлем.
Конечно, к чему оформлять графический процесс перекачки денег с одного счёта на другой, а тем более их «отмывания». Но вот моё умненькое подсознание, привыкшее к картинкам, постаралось на всю катушку!
Очень сильно болела голова. Результат многократной дип-программы? Или последствие того перенапряжения, что я испытывал сейчас? Какая разница.
Я достал из стола начатую пачку анальгина, заглянул в холодильник. Одна банка «колы» ещё завалялась. Давясь, прожевал таблетки, запил газировкой. Потерпи немного, мой несчастный организм. Самое главное ещё впереди.
Перед тем как вернуться в прачечную, я глянул на часы: без четверти два. Пожевать бы чего нибудь.
В чанах гулко — ухают лопасти, отстирывая деньги. По конвейеру ползут доллары, марки и рубли. Я гляжу на этот бесконечный поток, за которым стоит то ли чей-то пот, то ли чья-то кровь.
— Что будет, если я возьму с конвейера пару миллионов?
Почему-то уверен, они окажутся на моём счёте. Может быть, я подключусь к изолированной банковской сети и, сам того не ведая, отстучу на клавиатуре приказ о трансфере денег. Может быть, компьютеры банка сами произведут все операции, повинуясь лишь моему желанию.
Я теперь не просто вор, стойкий к гипнозу глубины. Я — сама глубина. Часть её...
Наклоняюсь, поднимаю стодолларовую купюру. Можно даже запомнить её номер. Можно сделать так, что по документам банка она вообще не появлялась здесь.
Всё теперь можно — или почти всё.
Бросаю бумажку обратно на конвейер, иду к стене. Шаг — и мир тускнеет, падает вниз, превращается в плоскую схему под ногами. Огромный лист, раскатанный в пустоте, я парю над ним, вглядываясь в нити улиц.
Вот и мой дом.
Ныряю к нему, пробиваю плоскость схемы, чувствую асфальт под ногами. Никаких больше усилий, никаких стишков и просьб к глубине. Я ведь не прошу своё тело дышать!
Вика и Неудачник о чём-то разговаривают, стоя у подъезда. Потом Вика замечает меня, и растерянно замолкает.
Машу рукой, иду к ним, а Вика бежит навстречу.  

10

Запираю дверь подъезда, долго вожусь с замком. Вика всё держит мою ладонь, а одной рукой запустить все системы безопасности трудно.
Наконец я решаюсь и просто приказываю двери закрыться. Щёлкает собачка замка, начинает мигать огонёк охранной сигнализации. Неудачник вскидывает голову — кажется, он почувствовал.
— Что он с тобой сделал? — спрашивает Вика. Только теперь, когда мы отсечены от внешнего мира, она расслабляется. Наверное, я был не прав, что не поспешил к ней сразу.
— Дип-программа, — я нахожу нехитрое самооправдание, объясняя ей случившееся. — Зацикленная дип-программа, бесконечное погружение.
Вика щурится, она понимает.
— Вынырнуть было невозможно.
— Но ты...
— Нашёл обходной путь, — косясь на Неудачника, говорю я. — Вика, как это выглядело со стороны?
— Дибенко чем-то швырнул в тебя... — она морщит лоб, вспоминая. — Словно платок какой-то... и ты в него провалился. Похоже было на очень мощный вирус.
— А Ромка?
Вика недоумённо смотрит на меня.
— Волк. Это Ромка, дайвер-оборотень. Мой друг...
— Он его сжёг. Дотла. Просто схватил за горло, и тот начал пылать.
Молчу. Да и что говорить, внешние эффекты вируса могут быть различными, главное как он подействовал на Ромкину машину. Мне всегда казалось, что у него слабенький компьютер, вроде моего. Наверное, даже магнитооптики нет. Если Человек Без Лица применил грубое оружие, то Ромке придётся переставлять весь софт.
— Лёня...
Я киваю. Не время сочувствовать чужому горю.
Впрочем, на это всегда не хватает времени.
— Идём, — киваю я ей и Неудачнику. — Я на одиннадцатом этаже живу.
— Кто ещё здесь живёт?
— Никого. Сейчас — никого, — втискиваясь в кабинку лифта, отвечаю я. Жму кнопку, рывок, мы ползём вверх. Вика морщится, она и впрямь боится высоты. Даже такой...
— А раньше жили?
— Ну... в каком-то смысле, — уклоняюсь я от ответа. Двери открываются, мы выходим на площадку. Неудачник с любопытством озирается.
— Вот и мой дворец... добро пожаловать... — отпирая квартиру, говорю я. И добавляю, уже одному Неудачнику: — Ответный визит?
Он кивает.
Вика входит первой. Мнётся у порога, словно размышляя, стоит ли разуваться. Конечно, не стоит, и она это понимает.
— Направо ванна, туалет, кухня. Налево комната и балкон, — любезно сообщаю я.
Вика осторожно заглядывает в комнату. Её взгляд бегает по выцветшим обоям, задерживаясь на столе с компьютером, тахте, холодильнике, шкафе. Наверное, она разочарована. Ещё бы.
— Странно... — говорит Вика. И я чувствую, что она на мгновение выходит из глубины, смотрит на моё жилище трезвым взглядом.
Давай-давай. Вот только на глаза тебе попадаться я в такую минуту не хочу.
— Пошли, — я тяну Неудачника за руку. — Научить тебя варить кофе?
Вместо ответа он проходит на кухню, быстро выбирает из пакетов с зёрнами самый дорогой, и, как ни странно, при этом ещё и самый лучший. Снимает турку побольше. Берёт солонку.
— Ага, — только и говорю я.
— На сотнях серверов лежат кулинарные рецепты, — замечает Неудачник. — Пять минут назад девушка из Ростова добавила ещё один. Очень интересный. Рискнём попробовать?
Странно было бы надеяться, что я могу его чему-то научить. Разве что умению стрелять в людей.
Но я думаю, это не то умение, которое он способен воспринять.
— Хозяйничай, — только и отвечаю я, возвращаясь в комнату. Вика сидит на тахте, разглядывая книжную полку.
— Я вернулся, — сообщаю я, и Вика закрывает глаза. На миг, чтобы вернуться в глубину.
— Странно, — повторяет она. — Лёня, я почему-то ожидала...
— Увидеть дворец?
— Нет, не обязательно, но хоть что-то...
— Вроде твоей хижины?
Она молча кивает. Вполне понимаю её смущение. Она ведь уверилась тем, что я тоже пространственный дизайнер. А увидела убогую квартирку, пусть и хорошо нарисованную, но явно недостойную такой чести — быть увековеченной в виртуальности.
— Пойдём, — говорю я. — Неудачник, мы на минуту выйдем! Если что, мы в подъезде.
Вика послушно идёт за мной.
На площадке чисто и тихо. Я прикладываю палец к губам:
— Т-с! Не надо никого беспокоить!
— Ты же говорил, в доме никого... — шепчет Вика.
— А вдруг? — таинственно отвечаю я. Подхожу к двери напротив, извлекаю из кармана гнутый кусок проволоки. Примерно так я представляю себе отмычку.
Вика ждёт, она уже заинтригована.
Я тереблю проволокой в чужом замке. Конечно же, он поддаётся. Так ведь было задумано. И мы входим.
Это большая трёхкомнатная квартира. На вешалке — одежда, плащи, куртки. К стене прислонён детский велосипед. Обувь раскидана вдоль стены. Я подаю Вике тапочки, переобуваюсь сам, и говорю:
— У них принято переобуваться. Семья большая, четверо детей, натаскали бы грязи. И полы холодные...
Вика молчит, она приняла правила игры.
Заглядываем на кухню. Старенький польский гарнитур, ещё советских времён. Очень-очень много банок с приправами, каких-то солений, варенья в банках. На плите — горячая кастрюля с борщом, сковорода с котлетами. В окнах — тихая зелёная улочка, и Вика мгновенно прилипает к окну. На площадке галдят дети, женщина выгуливает у самого подъезда старого, медлительного пуделя.
— Кто здесь живёт? — спрашивает Вика.
— Я знаю их только по именам. Виктор Павлович и Анна Петровна. Старшая дочка — Лида, заканчивает школу. И трое пацанов: Олег, Костя и Игорь.
Поколебавшись, добавляю:
— Пуделя зовут Герда. В общем-то, я не люблю, когда собак называют человеческими именами. Но они так захотели.
— А что за город?
— Витебск. Кажется, Витебск.
Вика становится ко мне спиной, строго говорит:
— Не суйся на глаза.
С минуту она разглядывает кухню, выскочив из виртуальности. Потом, погрузившись обратно, поворачивается ко мне, и спрашивает:
— Так — везде?
Я киваю.
— Хозяев нет дома, но квартиры живут, — шепчет Вика. — Рубашка на спинке стула, игрушки, разбросанные по полу, капающий кран и мусор, заметённый холостяком под диван... Так?
Молчу.
— Лёнька, а ты — нормальный? — тихо спрашивает Вика. — Я строила горы, где нет и не должно было быть людей... тоже странно, наверное. Но я не очень люблю людей.
— Не ври, — прошу я.
— А ты построил дом, в котором никогда не будут жить. Нет, дом, где почти живут. Дымящаяся трубка в пепельнице и горячий чайник на плите... Панельная «Марий Целеста». Зачем, Лёня?
— Я не вправе был их селить по-настоящему. Придумывать характеры и лица, горе и радость. Пусть так... только вещи. Они тожу могут многое рассказать.
Мне всё кажется, что она не понимает. Не может понять до конца, и я говорю, взахлёб, торопливо:
— Ниже этажом живёт парнишка, меломан. Он из Подольска. Иногда он увлекается и включает свой магнитофон так громко, что приходится стучать в пол. Но он неплохой парень, он сразу делает тише. У него отличная коллекция, там и кассеты, и винил, и сиди-диски. Всего понемногу. Больше винила, он сейчас копейки стоит, никому не нужен, а у него проигрыватель «Вега», старый, он неплохо крутит. А на шестом этаже такой странный тип, он, кажется, инженер, работает на тульском заводе, раньше делал оружие, сейчас — всякий ширпотреб. Мечтает писать любовные детективы, придумал вот такой жанр... Он их и пишет, печатает на машинке по вечерам, но никому не показывает. Сам понимает, что плохо выходит, редкий такой тип графомана, безобидный. Я иногда брал его рукописи, смотрел, это и вправду ерунда, но добрая такая, наивная, ему надо было родиться в восемнадцатом веке...
Вика не отвечает, и я продолжаю, уже понимаю — ошибся, и не надо было показывать ей эту пустую квартиру, а тем более — говорить о других, ей не понять эту странную блажь, этот бред, который я строил два года...
— На третьем этаже — старушка, одна в трёхкомнатной, ей тяжело живётся, я знаю. Тем более, она откуда-то с Украины, из Харькова, кажется. Телевизор включает, только когда идёт мыльная опера, и то делает яркость послабее думает, что так тока меньше уходит и кинескоп не портится... Но она боится пускать постояльцев или разменивать квартиру, может быть, и правильно. Я редко к ней захожу, я ведь ничем не могу помочь, а мне страшно смотреть, как она живёт. Особенно перед праздниками, знаешь, самая страшная нищета — это нищета, которая пытается встретить Новый Год. Дети её забыли, а может быть, и не было детей, или погибли на войнах, у неё фотография на стене — паренёк в российской военной форме...
Вика молчит.
— На втором — парочка, они смешные. Год всего женаты. Из Уфы. Постоянно ругаются и мирятся, иногда слышно в подъезде... а потом то чашка разбита, то дверью так хлопнули, что посыпалась штукатурка. А мне всё равно кажется, что они не разведутся. Их что-то держит вместе, то ли тайна какая-то, то ли любовь, а может, и то и другое; любовь — это тоже тайна. А трёхкомнатная там пустая... совсем. Жила еврейская семья, уехали, квартиру продали какой-то посреднической фирме, а та что-то никак не перепродаст. Может, заломили много, квартира в Москве, в хорошем районе...
Я задохнусь в этой тишине, в её молчании.
— На первом старик-инвалид, на костылях. Может быть, самый шумный и едкий в Курске. Скандалит в магазинах, ругается с соседями, я всегда проскакиваю первый этаж побыстрее, боюсь с ним сцепиться, а это неправильно будет, он ведь не виноват, что стал таким... это жизнь. Жизнь...
Сам понимаю, как нелепо звучит это слово.
Жизнь? Какая жизнь — в пустых квартирах нарисованного дома, в этих бетонных усыпальницах, где только вещи помнят людей. Меня бы нейтронная бомба оценила, а не живая женщина.
Я и впрямь идиот. Клинический случай. Что ж, всё польза, Вика может разрабатывать новую тему.
— Лёнька... — говорит она. — Господи, Лёнька, да что с тобой случилось?
Ну вот...
— Прости меня, — произносит Вика. — Все эти мои вопли... о работе с психопатами... о сволочах... если бы меня ударило так, как тебя...
— Вика... — я ничего уже не понимаю.
— Тебя кто-то бросил, тебя кто-то предал? Ты потерял идеалы, в которые хотел верить? И опустил руки? — спрашивает она тихо. — Ты не веришь, что способен кому-то помочь, сделать хоть каплю добра? И убежал сюда, в глубину, в сказку? Ты ведь и впрямь умеешь любить, но боишься своей любви?
— Здесь — я могу помочь. Только здесь. Хотя бы тем, что вытащу из нарисованного мира того, кто заблудился. Но знаешь, тонут ведь не потому, что плавать не умеют. Тонут, когда нет сил оставаться на берегу. А берег... он уже не в моей власти.
— Ты не видишь никакой надежды? Там, в настоящем?
— Теперь — вижу. Теперь появился Неудачник.
— Лёня, ты не договариваешь! Ты знаешь, кто он?
— Да, знаю. И значит, есть надежда. Если они сумели стать такими — значит, сумеем и мы.
— Да кто — «они»?
Как объяснить? Как заставить поверить в невозможное, в то, чему место лишь на жёлтых страницах бульварных газет?
— Вика, он ведь почти сказал... там, в эльфийском городе. Их машины не поддерживают английский язык, это чисто русская тусовка. Он назвал себя Альеном. Чужим.
Вика мотает головой. Она поняла, но не хочет, не может верить.
— Он чужой, Вика. Он пришелец. Он не с Земли.
— Он человек...
— В каком-то смысле — да. Куда более человек, чем все мы. Лучше, чем мы есть, и, может быть, такой, какими мы не сможем стать.
— Лёня, с чего ты взял?
— У него даже тела нет... здесь. Да, он летел, самым скучным и обычным образом. От звезды к звезде. Помнишь его слова о тишине?
Вика вздрагивает.
— Нам страшно представить, а он это прошёл сотни, тысячи лет. Пустота и тишина, мрак, в котором нет ничего. Мне кажется даже, его корабль нематериален...
Вика мотает головой и вдруг замирает. Оборачиваюсь — Неудачник стоит в коридоре.
— Я звал вас, — говорит он. — Вышел в подъезд и позвал. Потом зашел, дверь была открыта.
Мы молчим. Потом Вика спрашивает:
— Ты — не человек?
— Да. Не-человек. Пойдёмте, кофе готов.  

11

Пьём кофе. Мне не нравится рецепт девушки из Ростова. Но странно, что я вообще способен замечать оттенки вкуса.
— Это на любителя, — говорит Неудачник, отодвигая чашку. — Наверное, на любителя.
— Ты чувствуешь вкус? — интересуется Вика.
— Да.
— Каким образом? Вкус в виртуальности — это лишь память о том, что мы пробовали в настоящем мире! Если ты — не человек, то...
Чувствую, как её агрессивность растёт, но ничего не могу поделать.
— Я пытаюсь представить, должно ли такое количество соли улучшить вкус кофе. Мне кажется, что нет.
— Ты раньше пробовал что-то, аналогичное кофе?
— Только у тебя в гостях. Я... — Неудачник смотрит на меня, колеблется. — Я не могу даже сказать, что вообще питаюсь.
Видимо, это какой-то порог, за которым Вика теряет терпение.
— Ты врёшь, — говорит она убеждённо. — Да ты просто врёшь! Знаешь, двигай на площадь Винера, там есть клуб уфологов! Они тебе будут рады! Они — поверят!
— Я не прошу мне верить, — тихо отвечает Неуданник.
Вскакиваю:
— Стоп! Хватит, оба! Вика, я ему верю!
— Лёня, ты сам себя уговариваешь! — Вика подчёркнуто игнорирует Неудачника. — Ты же не спец по компьютерным технологиям! Не смог отследить его сигнал и поверил? Да что на тебя нашло? Он человек, у него человеческие знания и поступки! Он человек! Ты можешь мне доказать обратное?
Неудачник смотрит в стену.
— Я — нет. Он может, — я заглядываю Неудачнику в лицо. — Скажи ей, прошу тебя. Докажи.
— Я не могу ничего доказать.
— Ты помог мне выйти из ловушки, — шепчу я. — Не знаю, как, но ты дал мне часть своих способностей, своей силы. Помнишь? Ну сделай то же самое и для Вики!
Неудачник поднимает глаза.
— Леонид, я ничего тебе не давал. Я не вправе вмешиваться в вашу жизнь.
— Но...
— Это ты смог. Сам. Тебе не хватало только веры в то, что это возможно. Нужна была цель, за которую стоит бороться. Ты встретил меня и нашёл эту цель. Поверил, что всё ещё впереди, что мир не сложится, как карточный домик, не рухнет в глубину. Я помог тебе обрести веру.
Качаю головой. Нет, я не мог! Я не мог сделать этого сам!
Неудачник не отводит взгляда.
— Я ничего тебе не дал, Леонид. Ничего, кроме неприятностей. Извини. Но я не вправе делать такие подарки.
— Парень, прошу, не морочь ему голову! — резко говорит Вика.
— Неудачник... Альен... — кладу руку на его плечо. — Но ведь тебе всё равно придётся доказывать, кто ты такой. Объяснять, пусть не нам, а учёным, политикам...
Я замолкаю на полуслове. Неудачник качает головой.
— Я никому и ничего не буду объяснять. Это бессмысленно, и это не нужно.
— Но контакт...
— Что такое контакт? — он улыбается. — Сверкающий звездолёт на лужайке перед Белым Домом? Длинноногая блондинка протягивает цветы фиолетовому крокодилу в скафандре? Полные трюмы машин и приборов, галактическая энциклопедия, записанная на тысяче и одном синтетическом алмазе? Лекарство от рака и средство управления погодой? Или, нет... скорее другое. Летающие тарелки жгут города, человечество ведёт партизанскую войну против разумных медуз? Вы ведь скорее поверите в это, Леонид! Вспомни того человека, который командовал межзвёздными армиями! Вспомни «Лабиринт». Это — контакты? Ты поверил в меня. Ты решил, что я пришелец. Что наступил миг контакта...
— Но если ты пришёл к нам, — кричу я, — значит что-то есть! Ты что-то хочешь показать нам!
— Нет.
Вот и всё. Я понимаю, и говорить дальше бессмысленно.
— Я просто живу здесь. Ты не можешь даже представить, Леонид, насколько мы различны. Я никогда не ступлю на землю — мне нечем по ней ступать. И не смогу пожать тебе руку — у меня нет рук.
— Но здесь ты — человек! — говорит Вика.
— Да. Если хочешь узнать небо, стань небом. Хочешь познать звезду, стань звездой... — Неудачник косится на меня, и улыбается: — Хочешь познать глубину — стань глубиной. Я стал человеком, насколько это было возможно.
— Это твой метод познания? — иронически спрашивает Вика.
— Да.
— Зачем, если мы так различны? Если мы не нужны друг другу?
— Я устал. Я слишком долго был один, — Неудачник то ли извиняется, то ли убеждает её. — Мне нужна была эта память... город и люди, вкус кофе и запах костра. Это было чужим, но теперь останется навсегда. Твоё недоверие, и вера Леонида. Те, кто убивали меня, и те, кто спасали. Я не хотел причинять вам неприятности, не хотел мешать. Это норма... не приносить вреда.
— Твоя норма... — говорю я.
— Да. Вы живёте по другим законам. Не мне судить, какие лучше.
— Тогда ты нашёл лучшее место, для того чтобы появиться на Земле, — киваю я Неудачнику. — Свобода и невмешательство. Все краски жизни, от белой до чёрной.
— Конечно.
— А мне почему-то казалось другое, — говорю я. — Что ты способен не только взять... запахи и вкусы, слова и краски. Хоть чему-то научить нас... Нет, конечно, не тому, как разгонять облака или лечить грипп... хотя бы — доброте.
— Леонид, доброта только слово. Я не могу убить живое существо. Но это не мораль. Это скорее физиология.
Вот теперь действительно — всё. Мне хотелось найти ответ, найти идеал, отыскать чудо, которому давно нет места на Земле. Пришедшее со звёзд, или рождённое сетью — всё равно. Наверное, Человек Без Лица это знал, предлагая пойти в «Лабиринт».
Чуду нет до нас дела. Оно совсем чужое. Его доброта — ничуть не возвышеннее сытой отрыжки.
— Если я попытаюсь объяснить свою этику, — говорит Неудачник, — мне придётся перейти на язык физических законов и математических формул. Если попробую передать науку — надо будет слагать поэмы и рисовать картины. Понимаешь? Разница не в уровне развития. Разница в самой основе. Нам нечего дать и нечего взять друг у друга. То, что я получил — лишь память. Эмоции. Но неужели ты думаешь, что они сохранятся в человеческом виде?
— Да, я так думал.
— Ты ошибался, Леонид. Скоро я уйду от вас, и всё изменится. Изменюсь я сам, изменится моя память.
Я отхожу от стола, гляжу в окно, где сверкают иллюминации Диптауна. Человек Без Лица, может быть, ты был прав? Нельзя подходить к Неудачнику с человеческими мерками. Я вот попытался — и что вышло?
— Допустим, — говорит за моей спиной Вика, — что ты не лжёшь. Ты и впрямь чужой. Пришелец со звёзд, например. Не имеющий ничего общего с людьми. Тогда расскажи мне...
Может быть, Вика и начинает верить. Теперь, укрывшись за словом «допустим», она будет пытать Неудачника на предмет его этики и культуры, конструкции корабля и принципа межзвёздного путешествия.
Тоже дело...
— Покину вас на минуту, — говорю я не оборачиваясь.
Вика не протестует, наверное, решает, что я делаю временный выход из глубины.
Нет...
Нарисованная стена, нарисованное окно — я пробиваю их рукой, шагаю — и оказываюсь над городом. Здания, рекламы, пешеходы, машины...
Меня уже нет, тело исчезло. Я просто скольжу в воздухе.
Словно воплотились хакерские мечты и фантазии голливудских режиссёров. Виртуальность, как она должна быть. Свобода направлений и формы.
Дальше...
Я описываю круг над дворцом «Микрософта», огромным, чудовищно расплывшимся зданием, обильно усыпанным окнани. Снижаюсь, пытаясь определить направление на эльфийский сервер.
Вдоль этой вот улицы...
Наверняка я невидим для окружающих. Мчась над головами прохожих, быстрее, чем машины «Дип-проводника», переключаясь с сервера на сервер.
Что я, собственно, ищу? След битвы, которая отшумела пару часов назад? Виртуальнее время сжато, уже не отыскать концов. Но я всё-таки должен это сделать.
Вот...
Эльфийский домик, пустынная улица. Вдали мелькает такси, и исчезает.
Я ступаю на тротуар и превращаюсь в человека.
Трупы охранников Дибенко уже исчезли. То ли их убрали, то ли они распались сами. А вот на том месте, где оборотень схватился с Человеком Без Лица, до сих проплавлен и вмят асфальт. Единственный указующий знак.
И что мне это даст?
Обхожу вокруг вмятины, соображая, стоит ли вытягивать из дома поисковые программы и прощупывать пространство. Нет, конечно же, нет, это бессмысленно. Обычные методы не помогут.
Из переулка медленно выезжает такси и движется в моём направлении. Слишком неторопливо, чтобы это было случайностью, «Дип-проводник» славится скоростью.
Что ж, стоило ожидать засады.
Я так уверен, что из остановившейся машины появится Дибенко, что не сразу узнаю вышедшего мужчину.
— Стрелок? А? — жизнерадостно восклицает Гильермо, направляясь ко мне. — Ты, Стрелок?
Молчу. Начальник службы безопасности «Лабиринта» мне по-прежнему симпатичен. Это очень обидно.
— Ты Стрелок? — вопрошает Гильермо. — Хочу убедиться, скажи!
— Привет, Вилли, — говорю я. Он расцветает в улыбке:
— Привет! Я знал, знал... — Гильермо косится на оплавленный асфальт, цокает языком: — Круто. Жарко было. Да?
— Да.
— Стрелок... — Вилли разводит руками. — Мне очень-очень неприятно, правда! Я был даже против обвинения вас в ущербе! Но там, — обиженный взгляд вверх, — решили напугать вас. Это неправильный метод!
— И что теперь?
Гильермо вздыхает, и, не щадя шикарного костюма, усаживается на асфальт. Пристраиваюсь рядом. Мы сидим возле остатков Ромкиного погребального костра, словно двое хиппи разных поколений, один — остепенившийся, но по-прежнему демократичный, другой в самом расцвете своего протеста.
— Я подозревал, что это происшествие — ваших рук дело, — говорит Вилли. — Очень необычная и кровопролитная схватка. Да... Я ждал вас на свой... э... страх и риск.
— Зачем? — спрашиваю я. — Попытаетесь меня задержать? Это не выйдет. Это не вышло бы и раньше, а уж сейчас — тем более.
Гильермо настораживается, но не пускается в расспросы:
— Нет, нет, Стрелок! Я вовсе не уверен, что вы виноваты в наших бедах. Может быть, виной были недоразумения с «Аль-Кабаром»? А?
Он заговорщицки подмигивает. Этакий тихий бунт против руководства «Лабиринта».
— Стрелок, я хотел бы восстановить наше сотрудничество. В конце концов вы первым заподозрили необычность Неудачника. И не должны за это страдать!
— Спасибо.
— Но и мы не можем оставаться в стороне! Ведь проникновение произошло на нашей территории! Юридически вопрос очень сложен, проще решать его по-доброму... по человечески. Ведь мы — люди!
Чего я не ожидал от «лабиринтовцев» — это подобной прыти. Быстро же они догадались, что происходит!
— Вилли, — говорю я. — Это всё бесполезно. Знаете, в чём наша с вами общая беда?
— «Аль-Кабар»? — быстро спрашивает Гильермо. — Или — мистер Икс?
— Нет. Вилли, мы все чего-то хотим от Неудачника. Я мечтал о каком-то благе для всех. Ну, знаете, такое общее абстрактное счастье, которое он мог принести...
Гильермо понимающе кивает.
— Вы, очевидно, хотели получить славу, свою долю в дележе технологий, которые он мог дать...
Протестующий взмах руками. Ну да, «Лабиринт» — не коммерческая организация, слышали мы такие песни...
— Вилли, он не собирается с нами общаться! Совершенно. Мы ему не нужны.
Кажется, я его и впрямь поразил.
— Не нужны? — восклицает Гильермо.
— Абсолютно. Он остановился здесь, чтобы передохнуть. А теперь собирается продолжить путь среди звёзд.
Гильермо делает пару жующих движений, и переспрашивает:
— Путь среди звёзд?
— Да...
— Каких звёзд?
Кажется, мы друг друга недопонимаем...
— Вилли, Неудачник — это чужая форма жизни, мне кажется, что энергетическая, его разум кардинально отличается...
Замолкаю.
Как-то нелепо всё это звучит!
Сейчас, когда Неудачника нет рядом, я чувствую примерно тот же скепсис, что и Вика.
— Энергетическая форма жизни... — очень вежливо, любезно, словно общаясь с больным, повторяет Гильермо. — Да. Интересно.
Кто из нас больший идиот?
— Вилли, давайте обменяемся информацией. Для начала сотрудничества.
— Кажется, я уже знаю вашу информацию, — Вилли хитро подмигивает. — А?
— Зато я могу в любой момент встретиться с Неудачником, и пообщаться с ним. А?
— Он у вас? — быстро спрашивает Гильермо.
Молчу.
— Как знак сотрудничества... — бормочет Вилли. Ох, не по собственной инициативе он пришёл сюда! Или не только по собственной! Сейчас руководство «Лабиринта» в панике решает — позволить ему общаться начистоту, или нет...
— Я могу уйти, — замечаю я.
— Хорошо! — Вилли поднимает руки. — Сдаюсь! Вы победили, Стрелок! Как всегда — победили!
Оставляю комплимент без внимания, но Вилли и не ждёт реакции. Трёт переносицу, торжественно произносит:
— Мы не сразу оценили феномен Неудачника. Это наша большая ошибка. Однако, внимание «Лабиринта» к клиентам сыграло положительную роль... Когда ваши усилия и усилия наших дайверов не дали эффекта, мы стали отыскивать входной канал Неудачника. Искали, искали... и не нашли.
Жду продолжения. Гильермо хитро подмигивает мне и продолжает:
— Вы знакомы с теорией параллельных миров, Стрелок?
— По фантастической литературе.
— Это вполне серьёзная теория, Стрелок. Параллельно с нашим миром могут существовать иные миры. Незримые, недостижимые... но вполне реальные. Мы не в силах — пока — общаться с ними нормальным образом. Но виртуальность — иное дело. Потоки информации живут по своим законам. Компьютерная сеть — это самая мощная в истории человечества установка по уменьшению энтропии. Независимо от нашей воли, от нашего желания, она влияет на физические законы мира. Потоки информации идут по сети, накапливаются, создают центры, где сама природа Вселенной трансформируется.
— Информация не может менять законы природы, — быстро говорю я.
— Да? Когда в ограниченном объёме пространства происходит усложнение структуры — это отражается на всей Вселенной. Очень слабенько, конечно. И всё же мироздание колеблется. Каждый предмет, созданный руками человека, нёс в себе как позитивный, так и негативный заряд. Дубинка, вырезанная из ствола дерева являлась не просто оружием, нет, нет! Она была аномальным явлением, упорядоченной структурой в хаотичном мире. Но это компенсировалось — хотя бы горой стружек и опилок. Более сложным явлением стала книга. Объём информамии и хаос при её создании были уже не совсем равнозначны. И всё же это явление компенсировалось — хотя бы тем, что большинство книг не стоило и деревьев, срубленных для изготовления бумаги. Расплачивались, в первую очередь, те книги, что несли в себе ненормальное усложнение информации. Я говорю не о справочниках, отражающих известные и большой частью ненужные знания, а о тех книгах, что порождали новую этику и понимание мира. Они начинали влиять на жизнь людей, приводить к энтропии, разрушать. Как проклятие — чем более информативной была книга, тем сильнее она сотрясала мир. Человек не был в силах создавать порядок и при этом не вносить в мир хаос. Другое дело — компьютеры. Это информация в чистом виде. Она стекается с разных направлений, накапливается, множится. Она не исчезает бесследно, отдать файл с информацией — совсем не то же самое, что отдать драгоценный камень или любимую книгу. Она рвёт пространство Вселенной, нарушает равновесие порядка и хаоса.
Гильермо замолкает, переводит дыхание. Он возбуждён, он явно хотел выговориться.
— И вот в таких точках, где человеческие поступки рождают новое понимание мира, где меняется сам взгляд людей на жизнь — там происходит необычное. Там рвётся грань между мирами, там рождается чудо. И существо из иного мира, может быть человек, может быть нет, так?.. способно прийти к нам. Столкнуться с нашей моралью, культурой, нашими мечтами... вобрать в себя все знания сети... ужаснуться и замереть...
Что я могу ему ответить?
Рассказать сон про упавшую звезду?
— Насколько я понимаю, Неудачник заявил вам, что является пришельцем с другой планеты? — спрашивает Гильермо.
Киваю. Хотя, может быть, я не совсем прав. Он ведь не говорил прямо, он лишь не опровергал мои слова.
— Это была его собственная версия, или он подтвердил ваше предположение?
— Подтвердил... — бормочу я.
— Нормальный поступок, — решает Гильермо. — Признать свою чужеродность, дать неверное направление. Он вправе нас бояться. Его цивилизация, вероятно, миролюбива, а мы — не самые добрые существа.
Давно меня так не тыкали мордой в землю.
— Мы разбирали разные теории, — говорит Гильермо. — Мы приняли во внимание версии «Аль-Кабара» — о возникновении машинного разума, о коммутации, породившей человека-компьютер. Но... и наши специалисты склонны улыбаться. Мы думали о пришельце со звёзд. Это красиво, да... слишком красиво для правды. У нас хороший штат психологов, они работают над имеющимися данными, у нас хорошие программисты, они тоже работают. Но пока наиболее вероятной является теория параллельных миров. «Аль-Кабар» мало работал с людьми. Их подход механистичен, а Урман слишком далёк от современных технологий. Нет, нет. Ни компьютерный разум, ни человек, сросшийся с компьютером. Может быть... — снисходительная улыбка, — пришелец. Может быть, — лицо Гильермо становится серьёзным, — существо из параллельного мира. Давайте решим вместе. Никакого принуждения. Никаких... драк... — Гильермо брезгливо тычет рукой в оплавленный асфальт. — Сядем вместе, и поговорим. Забудем ошибки, обиды, претензии. Объясним, что мы не так уж плохи, что нас не стоит бояться. Протянем руку...
Его ладонь тянется ко мне. А я молчу, я не в силах её пожать.
Кем бы он ни был, Неудачник, он старался помочь мне.
Он был — и есть — лучше, чем многие настоящие люди.
— Я не могу принять ваше предложение, Вилли, — говорю я. — Извините. Возможно, вы правы. Но я не вправе решать.
— А кто вправе, Стрелок? — тихо спрашивает Гильермо.
— Только он сам. Неудачник. Он не хочет ничего говорить. Он назвался чужим, гостем, который устал от одиночества — и хочет теперь уйти. Это его право. Это его решение. Он никому не причинил зла, он просто заблудился в нашем нелепом мире. Я помог ему выйти. Показал... надеюсь... что глубина не сводится к кровавым схваткам. Если этого мало — что ж. Пусть он уходит. В свой параллельный мир или к далёким звёздам. Он свободен, так же как мы.
Гильермо словно осунулся. Смотрит на меня, тоскливо и устало. Наверное, он сказал правду и вряд ли он хочет Неудачнику зла. Просто разница в подходах.
— И вы позволите ему уйти, Стрелок? — спрашивает он. — Тайна исчезнет надолго, или навсегда... никто не узнает, кем был Неудачник?
— Свобода, Вилли.
— Вы, русские, всегда ставили государство, общество, над человеком, — говорит Гильермо. — Это неправильный подход, да, но ведь вы — русский.
— Я гражданин Диптауна! В глубине нет границ, Вилли.
Гильермо кивает, медленно, неуклюже, встаёт. Смотрит на поджидающее такси. Там, наверняка, несколько боевиков «Аль-Кабара». Может быть, мои друзья Анатоль и Дик...
— Неудачник хоть что-то дал вам, вам лично, Стрелок? — спрашивает Вилли.
— Наверное.
— Я могу узнать, или увидеть? — с неожиданной робостью интересуется он.
Смотрю на него, потом наклоняюсь над воронкой в асфальте.
Два с лишним часа назад здесь погиб дайвер-оборотень, мой нечастый напарник, Ромка. Я не видел, как это было, но могу представить.
Пламя окутывает волчье тело — это значит, что вирус Человека Без Лица проник на Ромкин компьютер. Винчестер его машины дёргается, стирая информацию и портя служебные программы, рвётся связь, Ромка выпадает из глубины, из своей отчаянной и безнадёжной схватки.
Я чувствую запах горелой шерсти, вижу бледный огонь, тело скручивает судорога...
И я исчезаю, проваливаюсь в нарисованный асфальт, в давно затянувшийся канал связи.  

100

Полёт.
Россыпь искр пронзает тело.
Спиральные молнии хлещут в лицо.
Я чувствую боль, и первый раз в виртуальности понимаю — она не придумана. Это слабый отголосок той боли, что терзает моё тело в настоящем мире. Я делаю то, что не может, не должен делать человек. Общаюсь с компьютерами напрямую. Иду сквозь сеть, вытягивая информацию из давно отработавших программ.
Больно, трудно, но надо терпеть.
Кажется, я издаю стон. Вскрикиваю, прикладывая ко лбу несуществующие руки. В глаза вбиты раскалённые гвозди, кожу трут наждаком.
Это расплата за невозможное...
Когда я прихожу в себя — передо мной дверь. Я валяюсь в коридоре, длинном и унылом, куда выходит сотня таких дверей. Одна из гостиниц виртуальности?
Боль ещё не утихла, но стала слабее, бережнее. Можно подняться с пола — очень осторожно. Прислониться лбом к холодному дереву двери.
Так ты тоже приходишь в виртуальность с разовых адресов, Ромка?
Я толкаю дверь, даже не допуская мысли, что она может быть заперта, и вваливаюсь в комнату. На стенах — портреты полуодетых красавиц, у стены — столик, заставленный напитками. Странно как-то всё выглядит... Спиной ко мне сидит незнакомый мужчина, колотит по клавиатуре у компьютера, фальшиво мурлыкая какой-то мотивчик. Под рукой — полупустая бутылка джина и пепельница с сигарными окурками. Мужчина как раз дохлёбывает стакан дешёвого «Хогарта».
— Привет, Ромка! — бормочу я, хватаясь за стену. Обернувшийся мужчина растерянно смотрит на меня, потом вскакивает, подхватывает под руки и тащит к креслу.
Теперь можно забыться...
Ромка подносит мне ко рту полный стакан джина, и запах можжевельника окончательно приводит меня в чувство.
— Убери... стошнит... — я отпихиваю его руку.
— Лёнька, ты? — недоверчиво спрашивает дайвер.
— Я...
— Да выпей, легче станет!
— Алкаш, — шепчу я то, что никогда не решался ему сказать. — Это ты можешь чистый джин хлебать...
— Тоника добавить? — догадывается Ромка. — А мне и так ничего...
Он выплёскивает большую часть стакана на пол, доливает тоником, и вновь протягивает мне. На этот раз я не отказываюсь, пью, чувствуя, как разливается по телу блаженное отупение.
— Как ты вошёл? — спрашивает Ромка. — Дверь ведь закрыта была!
Слишком трудно объяснить, почему мне больше не мешают закрытые двери. Отмахиваюсь и досасываю напиток.
— А как ты меня нашёл?
— Вот... ухитрился... — неопределённо отвечаю я. Но Ромка, похоже, слишком обрадован моим появлением, чтобы допытываться.
— Ты успел уйти от того гада? — спрашивает он.
— Да...
— Вот сволочь, — ругается Ромка. — Он меня загрузил капитально!
— Как ты выполз?
— Вирус был чистый. Завесил мне машину, но после перезагрузки сдох. Всё в пределах конвенции... но круто, чёрт! — Ромка принуждённо хохочет. — Ну и врагов ты заимел, Лёня!
— Завидно?
— Ага! — искренне признаётся Ромка. — Я боялся, что вы не успеете уйти...
— Успели.
— Роскошная у тебя подружка, — подмигивает Ромка.
Киваю, озираясь уже более внимательно.
И впрямь у Ромки странное жилище. Все эти красотки на стенах... обилие спиртного и сигар на столике, на кровати валяется пара свежих номеров «Плейбоя» и молодёжная газетка о поп-музыке...
Ромка отводит взгляд.
— Я тебя не сильно отвлекаю? — спрашиваю я.
Оборотень косится на включённый компьютер, на экране которого — строчки простенькой программы...
— Да нет... я к контрольной готовлюсь... ерунда.
— Какой контрольной?
— По информатике.
— Тебе сколько лет, Ромка? — спрашиваю я, прозревая.
— Пятнадцать.
Я начинаю хохотать, не обращая внимания на то, как мужчина напротив меня мрачно стискивает челюсти. Я смеюсь, а Ромка встаёт, закуривает сигару, плещет себе джина в стакан, и наконец спрашивает:
— Ну и что смешного?
— Ромка... — понимаю, что веду себя нехорошо, но сдержаться нет сил... — Ромка, ты когда-нибудь пил водку стаканами, или джин в чистом виде?
— Нет.
— Ну и не пробуй. Ромка, я дубина, что сразу не понял. Ты... ты ведь слишком мужественно себя ведёшь, чтобы быть взрослым мужчиной!
— Так заметно? — мрачно спрашивает Ромка.
— Нет, несильно. Это непривычно, как-то...
— Почему непривычно? Среди оборотней много школьников.
— Откуда ты знаешь?
— Ну... мы, наверно, откровенней друг с другом. Те, кому больше восемнадцати, редко умеют жить в нечеловеческом облике. А у нас нормально выходит.
Пластичность... пластичность психики. Я смотрю на Ромку, и думаю, что среди моих друзей дайверов, слишком уж азартно рассказывающих пошлые анекдоты, или постоянно подчёркивающих свою крутизну, наверняка много подростков. Им легче проходить барьер дип-программы. Как это ни странно — легче. Их сознание воспитано на фильмах и книгах о виртуальном мире, они знают, что Диптаун нарисован, не только разумом, но и сердцем. Они не утонут.
Может быть, их станет больше, и дайверы перестанут таиться.
— Ромка, ты входишь со своего компьютера?
— С отцовского мне влетало всегда, если заставали в виртуальности. Отец думает, будто тут сплошной разврат и мордобой. Вот и пришлось как-то так входить... чтобы замечать, что происходит в квартире. Если дверь открывают, я слышу.
— Я рад, что у тебя всё нормально, Ромка.
Оборотень кивает:
— А я как рад! У меня есть стриммер, но весь диск восстанавливать — тяжело. Ты меня искал, чтобы узнать, как я?
Очень хочется сказать «да», но это будет ложью.
— Не только. Я ещё посоветоваться хотел...
— А теперь раздумал?
Он прав, я передумал. Но после этих слов у меня не остаётся выхода.
— Ромка, со мной случилась странная история. — Встаю, наливаю себе на два пальца джина, добавляю тоник. — Я наткнулся в сети на человека... который не совсем человек.
Ромка терпеливо ждёт.
— Даже не знаю, где правда, а где ложь, — говорю я. — Может быть, он пришелец со звёзд, может быть — гость из параллельного мира. А может быть порождение компьютерного разума, или мутант, входящий в сеть напрямую, без машины. Его ищут. По крайней мере, две большие фирмы...
Оборотень кивает. Ему не надо называть «Лабиринт» и «Аль-Кабар».
— И Дмитрий Дибенко.
— Дибенко?
— Он самый. Они хотят добиться от него хоть чего-нибудь полезного. А он собирается уйти. Навсегда.
— И ты думаешь, стоит ли его выдать? — спрашивает Ромка.
— Задержать его никому не под силу. Уверен. Но всё-таки... это ведь иной мир, Ромка. Иные знания, иная культура. Может быть, его смогу уговорить. Узнать хоть что-нибудь. Крупица его знаний может стать для человечества новой ступенью развития.
— Может, — охотно соглашается Ромка.
— Он ведь сумел... как-то... изменить меня. Я не нашёл бы твой след без новых способностей. Я не знаю, вправе ли молчать и прятать его.
— Ты хочешь моего совета? — с каким-то неожиданном испугом спрашивает Ромка. — Серьёзно?
— Да, Ромка. Именно потому, что ты ещё пацан, а я старый циник. Скажи, имеет ли один человек право на чудо?
— Нет.
Я киваю, я не ожидал иного ответа. Но Ромка ещё не закончил.
— Никто не имеет права на чудо. Оно всегда само по себе. Потому и чудо.
— Спасибо, — говорю я, вставая.
— Ты обиделся? — спрашивает Ромка.
— Нет, наоборот. Я пойду домой. Здорово, что у тебя всё в порядке...
Уже в дверях я на миг останавливаюсь и добавляю:
— И не налегай так на спиртное. Ты и так взрослый, Ромка, не старайся это доказывать. Ни пуха, ни пера на контрольной!
— К чёрту! — вопит Ромка вслед. Чудо — оно само по себе...
Я иду по гостиничному коридору, улыбаясь Ромкиным словам.
Это нетерпение разума, эта великая и неутолимая жажда...
Понять, объяснить, покорить!
Чудо должно быть ручным и послушным. Мы даже Бога сделали человеком — и лишь после этого научились верить. Мы низводим чудеса до своего уровня.
И это хорошо, наверное. Иначе мы до сих пор сидели бы в пещерах, подкармливая хворостом Красный Цветок, зажжённый молнией.
Ты славный мальчик, Ромка. Ты ухитрился прийти к правильному выводу неверным путём. Словно шёл Зеркальным Лабиринтом, тычась в стекло — и всё же прошёл его до конца. Я ещё не могу понять, почему ты прав, но ты всё-таки прав, Ромка...
Прохожу мимо равнодушного портье, открываю двери. Улица Диптауна, люди, машины, огни реклам. Я знаю то, что способно изменить мир. Я могу отдать миру чудо.
Но не вправе потому, что оно живое.
Оно само по себе, с ним ни наша жизнь, ни наши радости, ни наши беды. Что отделяет меня от Неудачника — холод космоса, или не представимая бездна иного пространства? Какая разница, он всё равно живой!
Я иду по улице, не поднимая руки на радость «Дип-проводнику». Это знакомый вдоль и поперёк Русский район, дойду и пешком. Мне надо понять Неудачника до конца. Прежде чем он уйдёт навсегда. Надо успеть что-то сказать, что-то сделать.
Церковный квартал — золочёные купола православных храмов, соборы католиков, скромные синагоги и мусульманские минареты. Кружево храма александровцев, чёрная пирамида сатанистов, и как самая великолепная из всех насмешек — огненная реклама над пабом, логовом добродушной и страдающей лёгким ожирением секты Поклонников Пива.
Я мог бы многое тебе показать, Неудачник. Зоопарки, где живут стеллеровы коровы и мамонты. Книжные клубы, где спорят о хороших и умных книгах, выставки пространственных дизайнеров, где рождаются новые миры, врачебную конференцию, где сходятся врачи со всего мира, консультируя больного из богом забытой провинции... На конференцию нас так просто не пустят, но я взломал бы дверь, и мы тихо постояли бы в сторонке, глядя, как американский анестезиолог и русский хирург продумывают операцию для чернокожего заирского шахтёра... Я отвёл бы тебя на оперу, где каждый музыкант — гражданин мира, и на спектакль, где каждый зритель — участник пьесы. В храмах мы поклонились бы всем богам, забывая о том, что они злы. Мы постояли бы на детской площадке, где малышня катается на «настоящих» гоночных машинах, и посочувствовали гринписовцам, спасающим ежей на европейских автострадах. Картинная галерея Диптауна могла бы отнять у нас целый месяц — попробуй, пройди подряд Эрмитаж и галерею Прадо, Третьяковку и Лувр. Но хотя бы сутки ты мог пожертвовать... Вместо того, чтобы сидеть под багровым небом «Лабиринта». В студенческом квартале ты помог бы первокурснику из Вологды постичь тайны сопромата, а я объяснил бы канадскому художнику, почему не следует детализировать изображение осеннего леса. Это вовсе не злой мир, глубина. Вовсе не «мордобой и разврат». Разве я виноват, что твой путь прошёл по боевым аренам и публичным домам, с погоней за спиной и неизвестностью впереди?
А ведь, наверное, это было не случайно. Ты сам выбрал этот путь. «Лабиринт», «Звёзды и планеты», «Всякие забавы», эльфийский Лориен... Ты вобрал в себя глубину, и показал — не себе, а мне, какова она. Всю нетерпимость и глупость, всю агрессию, что живёт в нас. И ты не хуже меня знаешь — не только из этого соткан виртуальный мир.
Как жаль, что ты всё-таки прав, Неудачник. Мир судят не по лучшим его качествам. Иначе фашизм стал бы расцветом техники, вёрткими самолётами и могучими моторами, а не трубами концлагерей и мылом из человечьего жира.
Ты вынес свой приговор, и объяснил, почему он таков.
Вправе ли мы обижаться?
Вправе ли бить себя в грудь и кричать: «Мы добры!»
Но ты не можешь, не должен унести с собой лишь это! Человеческую грязь и красоту безлюдных гор, технологию, ставшую на службу пороков! Иначе — зачем мы в глубине? Чего мы стоим?
...Я стою у дверей католического собора, роскошного и давящего, великого и нелепого. Можно пойти и помолиться древнему богу, которого, всё-таки, нет. Можно вернуться домой и пожать Неудачнику руку на прощание.
И ни одно решение не будет правильным.
— Леонид?
Подошедший человек мне совершенно не знаком. Низенький, с невыразительным скучным лицом, в старых джинсах и вислом свитере. Скучный и обыденный, ему не в виртуальности место, а в очереди за разливным «жигулёвским». Но он знает моё имя — значит, он враг.
— А вы от кого? — спрашиваю я. — «Аль-Кабар»?
Человечек не отводит взгляд.
— Леонид, ты видел меня в другом облике. Без лица.
— Дмитрий?
— Да. Может быть, всё-таки будем на «ты»?
— Ты сволочь, — соглашаюсь я.
— Леонид, я прошу тебя о разговоре. О пяти минутах разговора.
Неужели это — основной облик Димы Дибенко? Я видел его фотографию, но давным-давно, на ней он был слишком молод. Значит, он — невзрачный и обыденный? Маленькая собачка — век щенок. Этот парень придумал дип-программу и уронил мир в глубину? Отгрёб миллионы и получил долю в «Микрософте» и «Америка он Лайн»? Первым понял, что Неудачник — пришелец извне?
— Пять минут.
— Леонид, отойдём...
Его голос всё же не вяжется с внешностью. Если он и умел говорить просительным тоном — то это осталось в прошлом.
Мы обходим собор, Дибенко отпирает ключом причудливой формы калитку, ведущую в сад. Здесь тихо и спокойно. Ивы, тополя, ровные аллейки... камни... знакомой формы.
— Блин, — только и говорю я.
— Да, это кладбище... — бормочет Дибенко. — Я... я люблю сюда приходить. Как-то успокаивает... настраивает на философский лад.
Наверное, нет в этом ничего необычного. Но я смотрю на надгробные памятники, на аллеи, на девушку, что сидит вдали на траве, у маленького бюста, прижав ладони к лицу. Это не скорбящий человек, это нарисованная плакальщица, электронный эквивалент мраморных ангелочков.
Виртуальность — это жизнь. Но жизнь немыслима без смерти. И друзья хоронят здесь тех, кто уже никогда не нырнёт в глубину, не наденет виртуальный шлем.
«Он верил в чудо» — короткая, словно проклятие, фраза на ближайшем камне.
Прости, незнакомый мне человек. Ты верил в чудеса и прыгал в разноцветье виртуального мира. Но вот, память о тебе лежит здесь, а где-то в настоящем твоя могила зарастает бурьяном. Твои друзья приходят сюда, затратив полдоллара, а земля, принявшая твой прах, рождает новую жизнь. Может быть, честнее было бы твоим друзьям потерять час-другой жизни — чтобы глотнуть водки на твоей настоящей могиле?
Свобода. Не мне судить!
— Я слушаю тебя, Дима, — говорю я.
У Дибенко красные, словно от недосыпания, глаза. У него мятое лицо. Он втащил меня в чудо — которому я не нужен, он расправляется с дайверами, как со слепыми котятами. Но он создал этот мир, и я обязан его выслушать.
— Не спрашиваю, как ты вырвался, Лёня, — произносит Дибенко. — Я понимаю, ты всё-таки получил свою награду...
— Какую ещё награду? За что?
— За предательство, — Дибенко смотрит мне в глаза. — Что, слово коробит? А ведь это предательство! Всех нас, всех людей, что живут сегодня! Ты смог стать его другом. Я знал, что ты это сможешь, знал, потому и нанял тебя, именно тебя! Зря, наверное. То, что я мог предложить — гроши...
— Дима, ты понимаешь, чем стала виртуальность?
— Свободой!
— Тогда в чём ты меня упрекаешь? Мы не в праве требовать от Неудачника ничего! Ни-че-го!
— Почему же не вправе? — Дибенко облокачивается на надгробие «верящего в чудо» и усмехается: — Да, пусть не формулы и чертежи... не вакцины и рецепты справедливого общества. Но хоть надежду он мог нам дать! Нам, всем! Если он пришёл — значит, всё будет хорошо! Если он есть — значит, мы не захлебнулись свободой!
Кажется, я снова чего-то не понимаю!
Но Дибенко продолжает, и я молчу.
— Думаешь, я знал, что делаю? Тогда... Нет! Я напился! В дребодан, в дрызг, в стельку! Прилип к машине, а спать не хотелось, и играть тоже не хотелось, работа поперёк горла стояла, начал подбирать цветовую палитру, ритм изображения... очень хотелось музыку наложить, а машина дохлая была, без саунд-карты!
Значит, не врут легенды...
— Я не знаю, как! — кричит Дибенко. — Это она захотела родиться, а не я её родил! Это глубина, глубина пришла сквозь меня — в мир! Я понял, я почувствовал, но я — не творец! Лишь проводник, перо, которым двигала чья-то рука! Издалека, сквозь мрак, сквозь тишину — дотянулась, и заставила сделать! Её! Дип-программу!
У меня дрожь проходит по телу, и не потому, что Дмитрий сказал о тишине. Просто и мне это чувство знакомо. Ужас творца, который не понимает, как и что он создал.
— Меня одни называют гением... — человечек с синяками под глазами хватает меня за руки. — Другие — тупицей, нашедшим жемчуг в навозной куче! А ведь всё неправда! Сквозь меня глубина пришла в мир. Значит — кому-то это было нужно! Не сейчас... потом...
Дибенко смотрит на меня, жадно и восторженно. Шепчет:
— Он хоть что-то тебе сказал? Хоть намекнул... откуда? Год, век, тысячелетие?
— Дима... — бормочу я. — Да с чего ты взял...
— Когда ты ушёл... — шепчет Дибенко. — Ты попал в капкан, ты не мог вырваться с моей машины. Но ведь ушёл... снёс всю информацию с дисков и ушёл! Это он тебя научил, дайвер? Он?
На него жалко смотреть. Я так не люблю жалость — она убивает не хуже ненависти, но Дибенко хочется пожалеть.
Вот только голос, голос у него не тот. Так может унижаться прославленный актёр в трагической роли...
— Ты представить не можешь, — говорит Дибенко, — сколько сил я на это положил! Чем рискнул... положением в совете директоров «Аль-Кабара», агентами в «Лабиринте»... Ты не поймёшь, вы, в России, до сих пор не понимаете... А я ведь тебя расколол! Отследил канал! Я знаю, кто ты! Леонид, я знаю твой адрес в Диптауне! Компания «Поляна», квартира сорок девять. Ты в моих руках! И настоящий адрес узнать могу! Но я ведь не угрожаю! Я прошу... будем вместе!
Словно время пошло по кругу — уже не Гильермо, а Дмитрий Дибенко протягивает мне руку.
— Они не могут понять, — шепчет он. — Всё, что угодно. Пришельцы из параллельных миров, инопланетяне, машинный разум... Нет этого! Ничего нет, кроме нас! В дне вчерашнем, и в дне будущем — только мы!
Я понимаю...
— Можно верить, а можно смеяться, — Дибенко ударяет кулаком по несчастному памятнику. — Но единственное, что не имеет границ — это время. Компьютерная сеть живёт и будет жить, и память об этом пареньке переживёт всех нас! Информация не имеет границ во времени. Неудачник, он заглянул в прошлое человечества. Из того прекрасного далёка, до которого нам не дожить, из будущего Земли — он шагнул в детство виртуального мира. Ну пусть, пусть мы безобразны и дики! Но хоть что-то он может сказать? Дать нам... веру...
— Дмитрий, но почему? Почему ты так решил?
— Потому что знаю! — Дибенко заглядывает мне в глаза. — Не мог я случайно создать дип-программу! Это всё равно, что с завязанными глазами стрелять — и попасть в тысячу мишеней подряд! Я никакой не гений, я обычный человек. Просто там, в будущем, решили создать виртуальность. Может быть, это было предопределено. Может быть, им просто нужен был плацдарм... смотровая площадка, чтобы заглянуть в наш мир. И я стал... пером в чьей-то руке...
— Плацдарм? — переспрашиваю я. — Плацдарм — это война.
— Да! А на войне надо убивать... и брать пленных.
— Ты знаешь, сколько есть версий о Неудачнике?
— Да.
— Если он не из будущего? А из другого мира?
— Пусть! Тогда — тем более! Он в нашем мире, и здесь — наши законы! Мы должны понять, кто он.
Да чего, собственно, он хочет от меня?
Смотрю на Дибенко — дрожащие губы, усталые глаза, неряшливый, опустившийся вид. Чего он добивается? Чтобы я передумал? Сдал ему Неудачника? Да это в любом случае — не в моих силах. Мы только потратим время...
Время...
Он знает моё имя и адрес. Знает, где я живу в виртуальности.
Даже сумел отследить меня у Ромки.
А теперь тянет время.
Я отшатываюсь, бросаюсь к калитке. Дибенко смотрит мне вслед, не пытаясь помешать. Только на лице появляется улыбка — довольная улыбка актёра, отыгравшего роль и вслушивающегося в аплодисменты.  

101

Такси проносится мимо — словно моя поднятая рука больше ничего не значит в Диптауне. Я дёргаюсь вслед машине, вновь машу рукой...
Бесполезно.
Это война.
Как Дибенко смог отсечь меня от транспортной сети Диптауна? Может быть, у него и там пай?
Но ведь я теперь не нуждаюсь в «Дип-проводнике»...
Уже знакомое ощущение, когда город вокруг схлопывается, превращается в схему. Парю над городом, тянусь сквозь расстояние, сквозь чужие компьютеры — к своему дому.
И ударяюсь в стену.
Я вижу дом, населенную вещами многоэтажку — но внутрь проникнуть не в силах. Что-то изменилось в самом пространстве.
Делаюсь реальным — не в самом здании, а рядом, на тротуаре.
Дом пылает.
Не пожар, скорее невиданная иллюминация. Стены меняют цвет и яркость, каждая песчинка сияет как драгоценный камень. Дом — как нелепый прямоугольный бриллиант под лучом прожектора.
И люди, очень много людей. Мундиры городской фирмы безопасности, охранники «Лабиринта», стражники «Аль-Кабара»... Кольцо оцепления вокруг дома, снайперы с винтовками, автоматчики за прозрачными щитами, парящие в воздухе стрелки с реактивными ранцами. Я возник внутри оцепления, и сотня стволов мгновенно нацеливается на меня.
Пауки договорились и раскинули паутину сообща.
— Леонид! Поднимите руки и приближайтесь! — раскатывается над улицей голос. За стеной охраны, в радужных отсветах иллюминации — группа людей. Урман, Вилли, Человек Без Лица, комиссар Джордан Рейд.
Надо же!
Какая честь для меня! Куда податься бедному дайверу? Официальные и неофициальные властители глубины сошлись у его дома!
— Леонид, медленно приближайтесь! — повторяет Рейд. Его голос эхом отдаётся вдоль улицы.
По крайней мере, они стараются соблюсти видимость законности. Операции проводит полиция.
Иду, под прицелами стволов, под надзором сотен компьютеров, каждый мой шаг взвешен и оценён, каждый байт информации течёт под незримым присмотром...
Охрана впереди расступается, пропуская меня. Гильермо отводит взгляд. Урман — который на самом деле лишь секретарь Урмана, ехидно улыбается. Дибенко, вновь надевший свою туманную маску, бесстрастен.
Обращаюсь к Рейду, игнорируя их всех.
— Что происходит?
— Вы обвиняетесь в незаконном проникновении в чужое информационное пространство, в применении оружия, повлекшем значительный материальный ущерб, в сокрытии информации, жизненно важной для Диптауна, — чеканит Джордан. — Вы задержаны для выяснения обстоятельств.
— А в чём обвиняется мой дом? — спрашиваю я. Но Рейда с позиций не сбить:
— Проводится поиск улик.
Оглядываюсь на пылающее здание. Поиск? Как бы не так. Консервация. Заморозка. Перенасыщение каналов информацией. Сможет ли Неудачник отразить атаку — или даже его сил не хватит?
— Я сдаюсь, — говорю я. — Признаю все обвинения. Прошу прекратить... это.
Джордан качает головой. С лёгким сочувствием во взгляде, но с непреклонной решимостью.
— Не пытайтесь скрыться в реальность, — предупреждает он. — Мы запросили «Интерпол» о вашем физическом аресте.
Накатывает страх — лишая воли, гася силы. Может быть там, в настоящем, за моей спиной уже стоят угрюмые омоновцы в чёрных матерчатых масках?
Настоящая тюрьма, настоящий допрос — это не азарт виртуальных схваток. Это — гнилой матрац, баланда, чей рецепт неизменен со сталинских времён, зарешёченное окошко и не обезображенный интеллектом конвоир.
Или моя родная полиция, при всей готовности обменять российского гражданина на десяток списанных портативных радиостанций, ещё не научилась работать быстро?
Глубина-глубина... и бежать.
Я смотрю в нарисованные лица, на охранников с оружием. Нет границ для охотников за чудом. Со всех концов Земли они нырнули в глубину — чтобы вырвать, выдрать кусочек тайны — откуда бы ни принесла её судьба в наш мир.
И меня охватывает ярость.
— Джордан... я даю вам десять секунд... — шепчу я. — Вам, всем. Десять секунд, чтобы убраться.
— Опомнитесь, Леонид... — это Рейд.
— Стрелок, давайте пойдём на взаимные компромиссы... — это Вилли.
— Твои силы тоже имеют предел... — Человек Без Лица.
Господи, да они же боятся! Боятся меня! Одного против всех, затравленного, с древним компьютером за спиной и пустыми руками!
Почему?
— Не знаю, как ты держишься, — начинает Дибенко, — но...
— Пять секунд, — говорю я.
И охрана начинает стрелять. То ли без команды, то ли я её не заметил...
Огонь и боль.
Всё, что было придумано за годы существования глубины, самое проверенное и самое секретное — всё про мою честь...
Я стою в огне, на лицах вокруг — страх, и даже в сером тумане Человека Без Лица — страх...
Почему я ещё здесь, почему остаюсь в виртуальности, а не снимаю шлем перед серым дисплеем убитой машины?
Тянусь к охранникам — не руками, одним лишь взглядом. Тела мнутся, как тряпичные куклы под каблуком, рассыпаются пеплом, исходят паром, застывают, сворачиваются в точку, растворяются в воздухе. Словно взгляд отражает всю пакость, что сыплется в мою сторону.
Пять секунд, отпущенных мной врагам истекают, и улица пуста. Лишь полыхает мой дом и стоят рядом те, кто поджёг его...
— Лишь в глубине ты — бог, — говорит Человек Без Лица. Он не угрожает, он напоминает...
— Разве? — я подхожу к ним ближе. — Рейд, сейчас компьютеры налоговой полиции узнают, что ты присвоил пару миллионов... Урман! Вся информация «Аль-Кабара» — в свободном доступе! Вилли! «Лабиринт» — мёртв! Уровни стёрты, карты утрачены, монстры разбежались! Дима! Твои отпечатки пальцев — принадлежат серийному убийце!
Даю им пару секунд, чтобы осмыслить, и добавляю:
— Минута... и станет так!
Не знаю, возможно ли это. Я не знаю своих сил. Даже не знаю, откуда они появились.
Но они верят.
— Чего ты хочешь, дайвер? — кричит Урман. Рейд отталкивает его, ревёт:
— Условия!
Может быть, я немножко угадал с налогами?
— Вы прекращаете охоту.
Перед ними — чудо. Но им есть, что терять.
Урман и Гильермо переглядываются, директор «Аль-Кабара» кивает.
— Мы снимаем свои обвинения, Джордан, — говорит Вилли. — Не стоит... привлекать «Интерпол».
Он едва уловимо кивает мне. Значит, пугали?
Ложь. Везде — ложь.
Краем глаза я вижу, как по улице приближаются люди. Простые граждане Диптауна, теперь, когда оцепление повержено, они могут удовлетворить любопытство.
Пускай смотрят.
Джордан берёт Дибенко за плечо, слегка встряхивает:
— Вы слышали? Операция прекращена! Всё! Отключайте свои системы!
Значит, здание замораживал Дмитрий? У полиции силёнок не хватило?
Человек Без Лица отмахивается от комиссара. Он смотрит лишь на меня. Ему, единственному, наплевать на мои угрозы. Не потому, что он не верит в них, и не потому, что готов потягаться с американским правосудием, насквозь пронизанным компьютерными технологиями.
Он не готов отказаться от чуда. Как-никак, мы земляки. Обоим высшая идея вывихнула мозги — пусть и в разные стороны. Из туманной маски доносится шёпот:
— Ты предаёшь весь мир...
— Я его реабилитирую.
— Ты не хочешь делиться, дайвер. Ты получил свою награду... и предал нас. Ладно. Не забудь забрать Медаль. Будет, чем оправдываться.
Я вспоминаю склад, коробки с софтом, стол, на котором осталась медаль вседозволенности.
Тянусь — сквозь расстояние, которого больше нет. И тяжёлый жетон ложится в мою ладонь.
Секунду я разглядываю его. Белый фон и радужный шарик. Паутина сети, окружённая невинностью и чистотой.
— Это твоё, — говорю я, и бросаю медаль Человеку Без Лица. Жетон касается чёрной ткани плаща и прилипает. Красиво... — Я этого не заработал. А ты... ты создал глубину. И не повторяй, что не мог это сделать. Смог. Сам. Спасибо. Но не думай, что мы тебе чем-то обязаны. Этот мир будет жить, будет падать и учиться вставать. Он не заставит говорить того, кто хочет молчать. Не заткнёт рот тому, кто хочет говорить. И, может быть, станет лучше...
Я поворачиваюсь и иду к своему дому.
Дибенко так и не отключил программы, сковавшие здание алмазной коркой. Но я не собираюсь его о чём-то просить. Дёргаю дверь — и вхожу в подъезд, сияющий, словно пещера чудес Алладина.
Вот только за моей спиной иллюминация гаснет, сходит на нет. Я рву чужую программу, отвоёвывая у неё шаг за шагом.
Поднимаюсь. Всего лишь две с половиной сотни ступенек.
За каждой дверью — шорохи и шум. Мой нарисованный мирок оживает, когда я прохожу мимо. Вслед несутся обрывки музыки и невнятный шум разговоров, звон бьющегося стекла и ритмичный стук молотка, шлёпанье босых ног и визг дрели.
Даже не вспомнить сейчас, когда и что я программировал, окружая себя несуществующими соседями. Странный я тип. Как и все люди...
Я знаю, что в силах удалить всю заморозку сразу, одним усилием. Но не делаю этого. Пусть будет путь вверх медленным, шаг за шагом. Сметая со стен фальшивый блеск, пробуждая жизнь в пустых квартирах. Никогда больше я не войду в этот дом.
Хныканье ребёнка и гул неисправного крана, лай собаки и звяканье бокалов. Мне нечего запоминать, и не о чем грустить. Это были мои костыли, но я научился ходить сам.
Последний изгиб лестницы, останавливаюсь на миг перед дверью, сложенной из алмазных зёрен. В каждой песчинке — моё крошечное лицо. Одно из многих лиц, которые я надевал в глубине.
Дышу на дверь — алмазы тускнеют, меркнут, превращаясь в льдинки, стекая каплями воды. Поплачь за меня, глубина. Мне не о чем плакать.
Вхожу — и сразу же вижу, что в квартире ничего не изменилось. Здесь программа Дибенко власти не имела.
Неудачник и Вика стоят у окна, глядя на улицу.
Подхожу — Вика молча берёт меня за руку, и мы смотрим на Диптаун втроём.
Улица забита народом. Густая, слитая толпа. Чуть дальше по сторонам замерли машины «Дип-проводника», а люди всё подходят и подходят, чтобы замереть, глядя на дом.
И лишь под самым окном люди расступаются. Там круг пустоты, окружающий Человека Без Лица. Он тоже смотрит вверх, словно в силах увидеть нас. Мне даже хочется верить, что он видит.
— Он вовсе не злой, — говорю я Неудачнику. — Он просто нетерпеливый.
— Я никого не обвиняю, — соглашается Неудачник.
— Тогда уходи, — прошу я. — Самое время.  

110

Он очень долго смотрит на меня, тот, кто пришёл в глубину в обличии Неудачника. Словно хочет рассмотреть моё настоящее лицо, понять, что я чувствую сейчас.
— Ты обижен? — спрашивает он наконец.
— Нет. Расстроен, но это совсем другое.
— Я боялся, что ты обидишься. Ведь я разбил твою мечту.
— Какую?
— Ты мечтал, что виртуальность изменит мир. Сделает его чище. Даст людям доброту и силу. Терпел то, что возмущало тебя, улыбался тому, что раздражало...
Неудачник протягивает руку, кладёт на наши с Викой сцепленные ладони.
— Ты верил в миг... один-единственный миг, искупающий все грехи и ошибки. Я убил эту веру.
Мне даже смешно слушать его слова. Неужели он и впрямь так считает?
Неужели я так думал?
— Не в глубине дело, Неудачник, — говорю я. — Не в этой глубине.
Он кивает.
— Помнишь зеркальный лабиринт, Леонид?
Конечно помню...
— Глубина дала вам миллионы зеркал, дайвер. Волшебных зеркал. Можно увидеть себя. Можно глянуть на мир — на любой его уголок. Можно нарисовать свой мир — и он оживёт, отразившись в зеркале. Это чудесный подарок. Но зеркала слишком послушны, дайвер. Послушны и лживы. Надетая маска становится лицом. Порок превращается в изысканность, снобизм — в элитарность, злоба — в откровенность. Путешествие в мир зеркал — не простая прогулка. Очень легко заблудиться.
— Я знаю...
— А я и говорю с тобой лишь потому, что ты знаешь. Я тоже хотел бы стать твоим другом, Леонид.
Он грустно улыбается, прежде чем добавить:
— Но это была бы очень странная дружба...
— Чужой и русский — братья навек? — интересуется Вика.
Значит, Неудачник не убедил её. Ни в чём. Для неё он — человек, хитрый хакер, морочащий всем голову...
Мне невесело. Но я говорю:
— Я не спрашиваю, кто ты. Веришь, нет, но мне это — всё равно... Пришелец со звёзд, или из другого измерения, машинный разум... Но ты всё равно знаешь больше, чем мы. Скажи, что будет?
— Смотря в какое зеркало смотреть, дайвер.
— Тогда я буду выбирать, Неудачник. Очень придирчиво. А теперь — уходи.
Он отводит руку от наших ладоней.
Секунду ничего не происходит. Потом стена за его спиной начинает гнуться, скручиваться в воронку.
Неудачник делает шаг назад. В сияющий туннель, уходящий в непознанное. К голубому солнцу, под которым вьются оранжевые ленты. В свой мир.
Его тело дрожит, расплываясь. Каскады разноцветных искр срываются с кожи. На мгновение мне кажется, что я вижу — вижу того, кто приходил в наш мир.
Но скорее, мне просто хочется дать чуду имя.
— Помни о нас... — говорю я вслед уплывающим бликам света. — Помни такими, какие мы есть...
Дом начинает подрагивать. Стены становятся прозрачными, потом — бледно-зелёными, потом — кирпичными, потом — бумажными. Потолок уползает вверх и выгибается куполом. Пол превращается в зеркало, свет в окне проходит все части спектра и выжигает на бумажной стене наши силуэты.
Квартира превращается в огромный зал, словно все направления растянули на порядок.
Туннель медленно сужается, но ещё можно успеть. Прыгнуть вслед Неудачнику — и увидеть, откуда он пришёл. Сорвать с чуда маску.
— Лёня, что это?! — кричит Вика.
— Информация, — отвечаю я. По квартире начинает гулять ветер, на подоконнике зацветает горшок с комнатным гранатом, стопка компакт-дисков на полке принимается наигрывать все песни одновременно. — Он качает информацию! Уносит всё то, что узнал!
Сквозь нас несутся полупрозрачные тени. Пробегает Алекс с винтовкой наперевес, проносится, перебирая лапами, монстр-паук, уходит в туннель та придуманная семья, что мы спасли в «Лабиринте». Вращаясь как пропеллер, пролетает исполинское дерево, семенит хоббит с испуганной мордочкой, огромными прыжками шествует летающий охранник Человека Без Лица с огнедышащим ракетным ранцем за спиной.
Потом проходим мы с Викой. Взявшись за руки.
— Помни нас... — повторяю я. — Помни...
Туннель начинает сужаться, словно диафрагма фотоаппарата. В последний момент в него протискиваются, хлопая крылышками, летающие тапочки Компьютерного Мага.
И комната становится прежней.
— Я всё равно не верю, что он — чужой, — говорит Вика. Неуверенно, но упрямо. — Если он хороший хакер, то мог всё это...
Она замолкает, когда я обнимаю её за плечи.
— Не надо, Вика, — прошу я. — Он ведь ушёл. Навсегда. Теперь не обязательно спорить. Теперь можно и верить.
На улице шум, на улице — обмен мнениями. Видели они хоть что-то из того, что открылось нам? Всё равно. Глубина породила новую легенду.
— Он ушёл, но мы остались, — говорит Вика. — И за тобой — охота.
Киваю, осторожно размыкая наши объятия. Подхожу к окну, смотрю вниз. Человек Без Лица по-прежнему неподвижен.
— Дайвер Леонид тоже должен уйти, — соглашаюсь я.
— Ты будешь грустить по своему дому? — спрашивает Вика. Как здорово, когда не нужно ничего объяснять.
— Чуть-чуть. Как по трёхколесному велосипеду.
Я возвращаюсь к ней, обнимаю. Её губы находят мои.
И это — то, что уже никогда не уйдёт.
Глубина... — молча зову я.
Дом снова вздрагивает, когда в далёком Минске прокатный сервер получает команду. Магнитная головка скользит по диску — стирая.
Оборот — исчезает первый этаж со скандальным пенсионером. Оборот — шестой этаж с тихим графоманом, оборот — десятый этаж с коллекционером виниловых пластинок.
Оживает мой компьютер, и меркнут стены квартиры. Я не смотрю на стол, но знаю, что на дисплее нарисованная Вика улыбается мне — в последний раз. Программы не грустят, когда их стирают. Грустят люди, но у меня нет другого выхода. Если заблудишься в зеркальном лабиринте — бей зеркала. Выходи на свет...
Толпа разражается криками, когда мой дом тает в воздухе. Бедолаге Джордану ещё придётся доказывать, что это не его работа.
Мы плывём над Диптауном, обнявшись и глядя друг другу в глаза.
— Здорово... — шепчет Вика.
— Я и сам не знаю, как это делаю...
— Не знаешь, как целуешься? — удивлённо спрашивает она.
...Нет, никогда я женскую логику не пойму.
Возле супермаркета, на стыке украинского и прибалтийского кварталов, я нахожу тихий закоулок: между телефонными будками и фонтаном. Оттуда мы и выходим. Правда, не сразу.
— Ты стираешь свои следы? — интересуется Вика.
Молча киваю.
— Надеешься, что тебя не найдут?
— Попробую. Может быть, они смогут вычислить город... но и то вряд ли. Лучше, чтобы не узнали даже этого.
— А мне ты можешь довериться?
— Санкт-Петербург, — говорю я. Очень хочется услышать в ответ, что мы земляки. Но Вика морщится.
— Питер... Лёня, подожди меня здесь, ладно?
Я жду. Она убегает в супермаркет, а я ещё раз тянусь к минскому серверу, проверяю, не осталось ли хоть какого-то следа. Потом прохожусь по всем запасным адресам, даже по тем, которые никогда не использовал — и бью их, безжалостно выскребая информацию отовсюду. Со стриммеров и магнитооптики, накопителей Бернулли и оптических дисков. Самым последним я чищу винчестер своего интернетовского провайдера. Всё. Теперь — я никогда не входил в глубину.
Вика возвращается.
— Представляешь, в очередь попала, — смеётся она.
— Срочные покупки?
— Одна покупка.
Она взмахивает перед моим лицом предусмотрительно сложенным авиабилетом. Я вижу лишь, куда она собралась.
— Утром свободен?
— Ты ведь летать боишься.
— Что поделаешь, ехать долго... Ты встретишь меня?
— Какой рейс?
— В десять утра жди у справочного.
Маленькие игры в самостоятельность... я могу сейчас дотянуться до авиакассы в супермаркете, и узнать, кто и откуда брал билет в Питер.
Но я, конечно, этого не сделаю.
— Как я тебя узнаю?
Вика дёргает плечиками.
— Посмотрим. А как я узнаю тебя?
— У меня в зубах будет красная роза, — мрачно сообщаю я.
Я прекрасно понимаю Вику. Одно дело — полюбить друг друга в виртуальном мире. Другое — встретиться наяву. Страшно говорить о себе.
Не знаю, хватило бы у меня смелости первому предложить встречу.
— Тогда в десять у справочного,- решает Вика. — Попытаемся не обознаться?
— Попробуем.
— Я пойду? — полуспрашивает, полусообщает она. — Надо собраться...
— У нас уже холодно, — предупреждаю я.
— И у нас тоже...
Вика делается полупрозрачной, и рассыпается ворохом искр. Красивый у неё выход из глубины.
И мне пора.
Подмигиваю прохожему, который приостановился, наблюдая за Викиным уходом. И исчезаю из виртуальности.
На экранчиках была темнота. Полная.
Я снял шлем.
На дисплее мерцал золотистый фон «Виндоус-Хоум». Вики больше нет. Хватить любить нарисованных людей.
Выходить из Интернета будем вручную...
Я раскрыл окошко терминала и непонимающе уставился на мигающую строчку.
No dial tone!
Надо вовремя платить по телефонным счетам.
Я всё-таки взял трубку и вслушался в тишииу. Потом проверил логи — телефон мне отключили три часа назад. Под самый конец рабочего дня, как это водится у работников АТС.
Виртуальный секретарь Фридриха Урмана, а ты ведь был прав... Возможно входить в глубину без всяких технических приспособлений.
Я стянул комбинезон и поплёлся к кровати.  

111

Меня разбудил телевизор. Я лежал, кутаясь в одеяло — отопление ещё не включали, и было холодно, слушал болтовню дикторов. Политика, экономика, курсы валют... Интересно, попадёт ли вчерашний переполох в виртуальности в выпуски новостей? Может, и попадёт. Где-нибудь между известием о приезде популярного певца и спортивными новостями. Среди прочих курьёзов. Телевидение любит давать репортажи из Диптауна. Обывателю смешно смотреть на мультяшные пейзажи и нарисованных людей. Хорошо, наверное, что над нами смеются. Лишь бы не боялись... не завидовали... не ненавидели...
Я вскинул голову, с испугом посмотрев на часы. Они стояли, видимо, ещё с вечера. Обычное дело, всегда забываю заводить. Нашарил валяющийся на полу у кровати пульт, вывел время на телевизионный экран.
Семь. Нормально, успею.
Во всём теле была разбитость, и в голове тяжесть, как всегда после серии долгих и частых погружений. Человек не очень-то приспособлен к виртуальному миру. Может быть пройдёт год-другой, и для всех граждан Диптауна придёт час расплаты. Какие-нибудь параличи, слепота, инфаркты. Тогда имя Дибенко смешают с грязью, компании, сделавшие ставку на виртуальность, разорятся, а серьёзные учёные сообщат, что давным-давно всё это предвидели и неустанно предупреждали...
Поживём — увидим. В любом случае у меня будет шанс почувствовать беду одним из первых.
А может быть, наоборот, он случится — тот прорыв, о котором мечтал я и которого ждал Дибенко. То, что я смог совершить вчера, станет доступным для всех. Два мира, слитые воедино. Виртуальность и настоящее, сделай лишь шаг — и войди в глубину. Без всяких костылей...
Я встал и заправил постель. Вымыл пол, вытер пыль, затем выгреб из шкафа всю одежду и минут пять рылся, выбирая хоть что-нибудь поприличнее. Трудно следить за своим гардеробом, когда привык рисовать всю одежду, от плавок до смокинга.
Джинсы и свитер. Пойдёт.
Одевшись, я ещё раз прошёл по квартире, косясь на компьютер, проработавший всю ночь. По экрану медленно ползла надпись: «Лёнечка, глубина ждёт!»
Пускай ждёт.
Нет, мои попытки привести квартиру в порядок результата не дали. Застарелый холостяцкий бардак только подчёркивался чистым полом и убранным с глаз долой хламом. Что ж... предстанем во всей красе. Если Вика хоть немного общалась с хакерами, то не испугается.
Я выключил компьютер. Уже в дверях запоздало вспомнил, что даже не попытался прибрать на кухне... нет, хватит, этот подвиг не для меня.
Торопливо закрыв дверь, я вызвал лифт. Пластиковая кнопка, прожжённая сигаретой, едва тлела под пальцем. В лифте почему-то было накурено.
Не так красиво, как в глубине, конечно не так.
Лифт медленно потащил меня вниз, мимо десяти этажей, мимо соседей по бетонной коробке, которых я не знал, да и не пытался узнать. Можно придумывать чужие судьбы, можно грустить и насмешничать над несуществующими людьми... Как трудно узнать их — живых и настоящих. Сделать хоть шаг навстречу.
Может быть, Вика не прилетит? Передумает, в последний миг ощутив то же, что и я — нельзя смешивать два мира воедино?
Я представил, как стою в аэропорту. Нелепая фигура, беглец из виртуального мира, выползший в мир живых. Бледная незагорелая морда, одежда, не требующая утюга, красные, как у наркомана, глаза. И появляется Вика, красивая и стройная, модно одетая... или нет, может быть и хуже. Появляется сутулая очкастая девушка в мешковатом платье и плащике позапрошлогодней моды...
Что хуже — бог знает...
Я тихонечко застонал, заранее переживая наш общий позор и взаимное разочарование. Двери лифта как раз разошлись, и маленькая девочка с эрделем на поводке испуганно отступила на шаг.
Ну вот, даже дети шарахаются...
Я протиснулся мимо жизнерадостного пса и побрёл вниз.
— Доброе утро! — тихо сказала девочка вслед.
Отвык я здороваться...
— Доброе утро, — сказал я, запоздало улыбнувшись, и выскочил из подъезда.
Почему-то я уверен, Неудачник не забыл бы поздороваться. Он бы ещё потрепал эрделя по загривку, и пёс шлёпнулся бы на пол от удовольствия.
У меня хватало сейчас денег, можно было даже гордо поехать в аэропорт на такси, но спешить не хотелось. Боялся я этого ожидания, ох как боялся... Я позавтракал у какого-то ларька гамбургерами, разогретыми, но явно несвежими. Хотелось пива, но под снисходительным взглядом продавца я решился лишь на лимонад.
Автобус, идущий в аэропорт, был почти пустым. Какая-то сонная компания с огромными баулами, очень ярко, под очередные требования моды, раскрашенные девчонки. Я стоял сзади, глядя на уползающую ленту дороги.
Может, не ехать...
Без четверти девять автобус остановился у аэропорта. Я выполз из него с оптимизмом приговорённого к казни, постоял под моросящим дождичком, прежде чем пройти в здание.
Может, погода нелётная...
В аэропорту было тепло и шумно. Носились вокруг родителей возбуждённые предстоящим полётом дети, угрюмо пёрли свои тюки челноки, очередь легко одетых граждан тянулась к регистрации на какой-то южный рейс. Я изучил номера рейсов на табло — отложенных не было.
Может, Вика не полетела...
За последние полчаса сели четыре самолёта. Вика могла прилететь из Ташкента, из Риги, из Хабаровска, из Москвы... А если она назначила время встречи с запасом, то в её распоряжении — вся Россия и почти всё зарубежье.
Я побрёл к справочному бюро. Там стояло несколько человек, но ни одна женщина на Вику не походила. Это я почувствовал с первого взгляда.
Все лица — такие разные. Столько некрасивых, столько усталых и озабоченных. Этого нет в глубине, и может быть — зря...
Прислонившись к стене, я ждал. Полчаса — моя неизменная поблажка женской необязательности... Но для Вики сделаю исключение, буду ждать час. Или два. Прирасту к этой стене, пока милиция не отлепит.
Сейчас бы хороший ноутбук, с радиомодемом. Прогнать дип-программу, нырнуть, прочесать все файлы авиакомпаний...
Я закрыл глаза.
Глубина лежала передо мной.
Чёрный бархат, бездонная пропасть, пронизанная разноцветными нитями. Маленький шарик Земли, примерившей новый наряд. Глубина ждала. Я видел искры самолётов, взлетающих и заходящих на посадку, водовороты информации, перерабатываемой компьютерами, видел далёкие здания Диптауна. Потянуться — и оказаться там. Мне больше не нужны машины.
Где-то рядом, прямо в аэропорту, кто-то использовал компьютер не по назначению. Входил в глубину. Я на миг встал за его спиной, посмотрел его глазами.
Это мой мир.
Щедрый и безграничный, шумный и безалаберный. Человеческий. Он станет лучше, изменится вместе с нами, только надо верить в это. Не блуждать в лабиринтах, когда выход рядом. Не влюбляться в отражения, если рядом живые люди.
И, может быть, следующий гость глубины не станет единственным Неудачником, не умеющим стрелять в людей.
Я вышел из сети. На электронных часах сменились цифры — ровно десять.
— А где красная роза?
Это было страшнее всего — повернуться и посмотреть на Вику. Труднее, чем все подвиги в виртуальном мире...
Она была именно той девушкой, которую я рисовал. Той, что улыбалась мне с экрана по утрам. Той, что жила в моих снах.
Только волосы чуть светлее, а стрижка чуть короче, и глаза не смеются — они испуганные... как и у меня сейчас. Но это моя Вика. Перепуганная насмерть девушка, в джинсах и лёгкой курточке, с сумкой через плечо.
Мы оба жили в своих настоящих телах, погружаясь в глубину. Лучшая в мире маска — собственное лицо.
— Эту розу ещё растят, — говорю я.
Вика чуть-чуть расслабляется.
— Я боялась... вдруг ты пообещаешь её нарисовать.
— Нет уж, — шепчу я. — Хватит нарисованных цветов...
Я беру её за руку. Мы постоим так секунду, глядя друг другу в глаза.
Прежде чем пойти домой.

 

  Downloaded from www.rusf.ru: Sat, 02 Oct 1999. Last-modified: Mon, 2 Dec 2005
>>> «Лабиринт отражений. Фальшивые зеркала» (2 of 3)



Часть первая — «ДИПТАУН» >>>
Часть вторая — «ЛАБИРИНТ» >>>
Часть третья — «ЧЕЛОВЕК БЕЗ ЛИЦА» >>>
Часть четвёртая — «ГЛУБИНА» >>>
Часть пятая — «НЕУДАЧНИК» >>>