VVVasilyev@...

И в беде, и в радости, и в горе...
Только чуточку прищурь глаза,
Ты увидишь, как далёко в море
«Бригантина» поднимает паруса.
Н.М.

И.И. Повестью Вашей тронута, словами
трудно высказать, ждите, я Вам напишу.
Преподаватель шк. N 7
г. Ст. Оскол.


   

ИВАН ИВАНОВИЧ ЛЯХОВ

ЖЁЛТЫЕ ЛИСТЬЯ

РОМАН

 

Насоновская НСШ, 1949
Одинцово, 1976


© И.И.Ляхов — 1995 г.

   

ПОСВЯЩЕНИЕ

Юному поколению
в память о прошедших днях.
Вере с верой в её будущее.

Автор.

21 VII - 95 .

 

 

К Н И Г А П Е Р В А Я .

 

А Н Д Р Е Й

 

Как живётся без меня,
слову изменя?
Аль, моя любезная,
плохо без меня?

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I

Мелкий, холодный дождь густо сеял, будто сквозь частое сито, отовсюду с завыванием и стоном, куда ни повернись, сильными порывами свирепствовал встречный ледяной ветер и больно хлестал в лицо. Жуть и страх заставляли ускорить шаги, за спиной чудилось чьё-то неотступное дыхание. Пустынно и страшно в такую пору оказаться одному в безлюдном степном океане, где на много километров вокруг ни хаты, ни огня не было, ни живого существа, кроме диких животных... Опустело ещё вчера многолюдное поле. Не пестреют семицветьем косынки тружениц-женщин, не раздаётся звонкий смех неугомонной молодёжи. Заметно поблёкла ранее зелёная, сочная трава. Не зовут на ночлег юркие перепела своих верных подруг перепёлок. Листья, на деревьях, что насажаны по обочинам ухабистой, разбитой колёсами грязной грунтовой дороги, ведущей неведомо куда, приняли каждый свою окраску: вишня выделялась из множества пурпуром, словно живые взмахивали тонкими прутиками, роняя некогда зелёные, а теперь почерневшие плоды, сливы и яблони. Многоцветными оттенками красовались стволы несимметричных груш, на одном и том же дереве увидишь лилово-красные и скорчившиеся тёмно-коричневые, жёлтые до золотистых и пепельно-серые...
На карагачах листья коричневые, а на берёзах, которые ютились у самой дороги, — отливались золотом и ещё прочно держались тонкими, цепкими стебельками, готовые выдержать силу ураганных порывов. Сейчас о чём-то шептались. Их шёпот был грустным, то замедлялся и затихал, то вновь возрождался, возрастал и снова замедлялся и замирал.

Андрей не замечал всей этой прелести, не чувствовал земной красоты, на которой живёт. Он последним покидал опустевшее надолго поле. С грустью смотрел на его бескрайний простор, прощаясь надолго — на всю бесконечную зиму. От преследовавшего страха часто поглядывал то вперёд, то на густо занавешенное тяжёлыми свинцово-серыми облаками небо и почти бежал дальше, ёжась от каждой капли дождя, обжигающей тело и до пят пронизывающей холодом. Он спешил в правление колхоза, куда ещё утром вызвал Ефим Тимофеевич — уже не молодой председатель. Человек душевный, с мягким характером, недавно возвратившийся с войны. Как офицер запаса, более двух лет по окончании войны провёл в восстановлении польского города Гдыни в должности коменданта города, по возвращении принял разрушенный колхоз, восстановил и возглавил сельское хозяйство. Каждого человека, будь он пожилого, зрелого или совсем юного, мальчишеского возраста, сумел привлечь и расположить к труду так, что работали не за страх, а за совесть. Поле закончилось у старой ветряной мельницы, куда ещё недавно, кто на чём, возили на размол зерно для фуража и пекарен. Теперь мельница бездействовала, её тяжёлые жернова давно не перетирали в муку выращенных злаков; уже, наверное, от бездействия погнили и лопнули ремнёвые приводы, а изготовленные из дерева валы и колёса поела червоточина. Её лопастей не повернуть более сильному, чем сейчас, ветру. Перед началом памятной всем войны, месяца этак за два, в ней отпала надобность, селян больше интересовала мировая обстановка — вот и стали собираться, только не на мельнице, где не собрать всех желающих, а в отдельных дворах на завалинках, на брёвнышках и в более просторных, как школа и сельсовет, избах. До первых петухов делились новостями, с зарёй возвращались по домам и действовали каждый по-своему: одни выкапывали в огородах, в сараях, в хатах огромные ямы, опускали сундуки, мешки с добром: «Дабы не досталось немцу...» — другие, — а таковые были, у кого нечего спрятать, — полагались на Божью милость, как бы улизнуть от начавшейся массовой мобилизации. Где уж тут думать о мельнице?
Так отпала надобность в ветряной мельнице. В строй вступила новая, более современная, с электро- и внутреннего сгорания двигателями. Жернова завертелись быстрее, качественнее помол, даже запах муки улучшился. Поравнявшись с мельницей, Андрей почувствовал дыхание тепла, захотелось остановиться, потрогать руками поржавевшие наружные детали. Несколько сотен метров отделяли колхозные строения от мельницы — видна длинная кирпичная конюшня, за ней выстроились в ряд заполненные до отказа собранным урожаем амбары. Чуть левее от амбаров потянулась вереница стареньких, крытых слежалой за несколько десятков лет, почерневшей соломой хат, ниже тянется железнодорожное полотно, соединяющее юго-восток с севером. За полотном беспорядочно разбросались много домов — это и есть хозяйство Ефима Тимофеевича. Шёл Андрей по широкому, тридцатиаршинному шляху, поросшему бурьяном выше головы. Здесь также всё подчинялось внезапному наступлению осени. Ещё вчера по всему небу играло озорное солнце, ласкало обнажённые тела горячими лучами, было желание плюхнуться с разбега в реку, понежиться на тёплом песке. За одну ночь всё изменилось. Отдельные рваные облака, цеплявшиеся за ветви, собрались в огромную, закрывшую небо тучу, воздух отяжелел, повеяло холодом, заморосил дождь. На подходе к правлению сердце сжалось, словно почувствовало что-то недоброе. Дрожащими от холода руками Андрей открыл дверь кабинета и застыл, едва переступив порог.
— А-а, Зарубин? Я ещё утром велел прийти, почему задержался?
— Бригада была далеко, бригадир сказала — это не срочно, я решил прийти в конце дня. Доделать оставалось совсем немного, теперь всё погрузили, машина уехала. Я пошёл пешком, захотел прогуляться, почувствовать всё, что много раз видел.
— И что почувствовал?
— А ничего, кроме страха и жути. Едва скрылась машина, поле опустело, стало неуютно и чуть-чуть страшно.
— За этим пригласил тебя сюда, хочу создать уют, лишить одиночества, влить в хороший коллектив. Завтра пойдёшь в школу, много увидишь, больше узнаешь. Тебе сколько лет?
— Не знаю, говорят, много. Бабушка Струлева, которая меня рожала, говорила: «Иду из Шушпанова, сидит у хаты твоя мать прямо на снегу, а это как раз на третий день Рождества было. Подошла к ней, сделать ничего не могу, так и родился ты в снегу под окном, а в каком году запамятовала. Помню, был високосным...»
Когда Андрей пересказал о своём рождении, Ефим Тимофеевич здорово рассмеялся, подсчитал високосные годы. Получалось, Зарубину десять лет.
— Вот на сколько отстал, — заметил он. — Сверстники твои уже три года в стриженные головы набирают ума, а ты торчишь в поле, словно лесовик в лесу. Возьми эти бумаги, иди на склад, тебя ждут, получи всё, что здесь написано, и завтра к восьми — в школу. С Семёном Тихоновичем я договорился. Жить будешь не со сторожами, шефство над тобой возьмут члены колхоза, каждый поочерёдно предоставит ночлег и питание, правление так постановило, члены колхоза одобрили. Будут жалобы или другие потребности, — заходи ко мне, отказа в помощи не будет, дом на сегодня выбирай сам, дальше — по порядку... Закончишь учебный год, возвращайся в бригаду, милости прошу, снова будем работать. Ждём летом.

 

II

Утром, чуть заалел рассвет, ещё не все звёзды померкли, Андрей был на школьном дворе в несколько сотен квадратных метров, обнесённом ломаным частоколом и кое-где заменённом штакетником. К невысокому крыльцу сбегалось много узких, протёртых ногами дорожек, по которым ежедневно сбегались, как ручейки в большую реку, учащиеся. За зданием — сразу от стен — разросся большой школьный сад. Южная сторона на вид вроде бы пустовала, но не так. Вокруг стеной высился порей, и если войти в него, увидеть можно много хорошо разработанных грядок с ещё не убранной морковью, свёклой и турнепсом. Грядки принадлежали школьным юннатам, трудившимся ежедневно, выращивая картофель, все виды бахчевых и кабачковых растений. Выращивалась кукуруза для школьных коров и свиней. Коровы давали молоко для заболевших младшеклассников, свиней съедали во время праздников. За грядками снова сад, а перед грядками дом почти приткнулся к школьному зданию. Стены обоих отделяла узкая тропинка. Чуть в стороне от тропинки колодец, не простой — почти артезианский: непомерной глубины, с холодной живой водой — эта вода излечивала все болезни, будь это наружные или внутренние вплоть до расстройства живота. Пользовались водой все, кто живёт поблизости, и учителя, живущие в доме. Само школьное здание выложено из кирпича, длинное, похожее на колхозную конюшню, и отличалось тем, что вместо соломенной крыши, было покрыто ржавым, несколько раз покрытым суриком, железом.
Восточную сторону школьного здания украшал сад, все выходящие в него окна приковывали взоры к созревшим яблокам. Западная сторона также богата окнами, но они выходили во двор. И — немного вдали, чуть больше километра, с юга на север вид обрывала высокая гора, изрезанная оврагами, тянувшаяся бесконечной линией, огибающая с трёх сторон всё село. Она прикрывала собой поток северных ветров, образуя микроклимат: зимой никогда никто не страдал от морозов, зато летом приходилось терпеть перегревы и почти невыносимую жару. В незапамятные времена людей здесь не было, первые поселенцы появились без малого триста лет назад. Тогда бушевал густой непроходимый лес да небольшая речушка, они и укрыли две семьи, бежавшие от крепостничества. Теперь людей в селе много, организованы две начальные и одна средняя — правда неполная, всего семь классов, но всё-таки — школа.
С северной стороны здания ещё точно такой же дом, как с южной, там оборудованы два класса и три комнаты для учителей. Некоторые учителя приезжали издалека, нуждались в постоянной жилплощади, — для них и были построены два этих дома. Двор школы застроен весь: перед зданием два подсобных помещения (сараи), там завхоз, Пётр Михайлович, всегда что-то мастерит и к себе не пускает. Вокруг сараев расчищена беговая дорожка. Если её овал развернуть в прямую, нить составит ровно пятьсот метров. Внутри овала построена полоса препятствий с двумя гимнастическими перекладинами, барьерами разной высоты. Бум, в длину три метра и высотой полтора, стенка с двумя окнами и под ней яма, заполненная вонючей, позеленевшей от времени водой. За ямой — последнее препятствие: колючая проволока, под которой не очень приятно ползти в любое время года, выползти же всё-таки надо, затем быстро метнуться в окоп и выбросить две гранаты на поражение. Если на всём пути не зацепишься ногами, если обе гранаты лягут в цель и не попадёшь в яму с водой, — в дневнике по физкультуре будет пять.
Весь двор в идеальной чистоте. Ни опавших пожухлых листьев, ни рваных бумаг нет, лесоматериал сложен аккуратно в штабели, чего на колхозном дворе нет, двери заперты на огромные замки, в окошках признаков жизни тоже пока нет. Завершает вид берег реки, густо поросший ивой и явором, речной травой и лягушачьим мылом.
Чуть в стороне, как раз за вашей спиной, если смотреть на реку, ввысь взметнул своё копьё огромный пирамидальный тополь. Появился он, наверное, ещё до появления человека. В его стволе можно (если бы разрешили власти) оборудовать замечательную комнату. Острая его верхушка взметнулась ввысь метров на двенадцать-пятнадцать и, казалось, своим острием намеревается проткнуть зазевавшееся облако и войти к самому Всевышнему. Это одно, единственное уцелевшее, первоначальное до появления человека дерево. Судя по тому, как прочно ещё удерживают ствол и корни, дерево долго проживёт свидетелем многих перемен и реформ на земле. Помнит это дерево густой непроходимый лес, помнит появление здесь первого человека. Пришлось могучим деревам отступать с увеличением людей, дальше и дальше. Лес редел, превращался в строения и прочие сооружения, наконец лесостепь стала голой степью, а на его месте выстроены усадьбы, теперь превращённые в обвалившиеся хаты. Чтобы скрасить образовавшийся пустырь, угодья обсаживали садами, через несколько лет открытая степь вновь частично зазеленела. Вновь вёснами зацветали белой кипенью цветы, у каждого дома гудели пчёлы, почти у каждого хозяина к концу лета богатый сбор мёда, большой выбор фруктов. Реализовывать было трудно, нужны заводы, и они появлялись. Деревенька обрела со временем статус города, к чему позже вернёмся, когда пройдём много войн, борьбы, разрушений и бедствий. Последняя, памятная не одному поколению война принесла утрату не только в каждый дом, но и вновь обнажилась обугленная степь. От бушевавших ежедневно пожаров редели и не восстанавливались постройки, люди зарывались в землю, обзаводились землянками, многие просто окопами. Что не успели уничтожить фашисты, уничтожило время, но не надолго. Едва оккупированная территория очищалась от фашистов, очищалась от металлолома, вырастали временные дома, восстанавливалась борьба за жизнь. Распахивались усеянные минами и поросшие густым белоусым ковылём колхозные поля.
Ковыль. Кто не видел этой травы, никогда не поймёт своей жизни. Эта гибкая, подстать камышу, трава при тихой погоде дремлет чутко, стоит колыхнуться самому слабому дуновению ветерка, как тут же всё вздрогнет, встрепенётся и пойдут по всей степи волны безбрежных морских просторов. В его густых зарослях уютно чувствуют себя пернатые: жаворонки, перепела, рябчики, есть и животные, не только травоядные, но и хищные. Вся степь весной просыпается, зацветает, от Воронежа до топких берегов Сиваша покрывается пестротой цветов. Попади в этот край новый, заезжий человек, сразу не сообразит, сон это или явь. Андрей к этому привыкал с грудного возраста, его всегда пленили запахи трав, трели жаворонков, однообразные звуки кукушки. Он сердцем сросся с этими просторами, голубым небом и привычным неторопливым потоком реки. Любил ещё колхозную суматоху, особенно уборочную страду. Да кто не любит эту смешную кутерьму! Мерный взмах косы, надрывное гудение молотилки, стрёкот конной жатки. Кто пропустит мимо ушей крестьянскую песню, днём и ночью не смолкавшую на исконно русских просторах... Всё это вытоптал выкованный чуть ли не бронёй фашистский сапог. К счастью нашему, благодаря мужеству отцов наших недолго пришлось господствовать озверевшим, опьянённым скорыми победами гитлеровцам: одни навеки остались среди курганов, другие с трудом унесли сапоги, видимо недалеко, ибо слишком глубоко увязли длинные ноги в болотах России, чтобы унести туловище назад. Едва последний фашист покинул предел области, вновь ожила, задышала степь. Не колеблясь, Андрей пошёл разрабатывать временно заброшенное поле. Пошёл не один, в то время заботы об урожаях приняли на себя женщины, старушки и дети. Исхудалые, многие опухшие от долгого голодания, но не потерявшие энтузиазма, за работу принялись дружно, с азартом, «от темна до темна» — говорили бабушки. Андрей этого не замечал. Родившийся в снегу, под окном, в полпуда весом, как говорила бабка Струлева, сейчас был настолько слаб, что едва солнышко касалось вершины Шмырёва шпиля, он падал где был и до утра спал мертвецким сном, пока не разбудят ехать за водой или доставить семена и продукты в назначенное место. На третью весну только ощутились результаты нечеловеческого труда, в августе 48 года. Люди получили свой первый хлеб. Этот хлеб от посева до жатвы вырастили ручным способом, сеяли, как когда-то, горстями рассыпая по полю, косили дети и подростки ручными косами, серпами помогали женщины, в основном, бабушки. Серпов мало, по этому отдельное дано поручение. Просушенный хлеб также вручную надо было вымолотить, на ручных тачках, а то и прямо на спине доставить в амбары. У амбаров с утра до вечера толпились люди, весовщик беспрестанно отбегал от весов, записывал в толстую тетрадь фамилию получателя зерна на трудодень, выкрикивал: «Забирай Авдотьевна, Кузьминична (или Филатовна) — вези да скорей возвращай лошадь», — затем по списку выкликал другую. Эти месяцы для Зарубина оставались самыми впечатлительными...

 

III

Пока Андрей был погружён в воспоминания, забрезжил рассвет, одно раздумье сменило другое. Как дальше пойдёт его жизнь? С сегодняшнего дня жизнь меняется, меняется коллектив, обстановка, да и дисциплина другая...
Как тихо! — вокруг ни души, ни звука и ни огонька. Из темноты вырисовываются контуры чёрных крыш.
Если бы спросить, который час? Вряд ли нашлось бы кому ответить. Часов наверняка во всём селении не сыскать, вот и постаралась Федора Петровна, проводила среди ночи своего постояльца, пришлось провести время у закрытых дверей. Светало быстро: восток внезапно посветлел, хотя о восходе солнца не было и помина. День обещал быть ясным, от вчерашней прохлады остался утренний холодок. От промокшей земли пахло прелью и грибами. У берега реки ожили внезапно проснувшиеся птицы, особенно усердствовали сороки, перекликаясь с воронами. С севера раздавался с нарастанием, громче и громче, крик журавлей. Описав над рекой круг, на втором заходе расставив крылья, они быстро стали снижаться в воду, чтобы полакомиться рыбой, лягушками и оставшимися колосками.
С первыми лучами двор наполнился ребячьими голосами, мальчишки и девочки собирались быстро. К русской речи примешивался украинский говорок. Мальчишки, бегая по двору, галдели, бессвязно орали, как это бывает в их возрасте. Девочки, собираясь стайками, что-то обсуждали, пели песни о Сталине. Крики и пение слышались далеко за пределами школы.
Двор заполнялся, подходили со всех сторон новые стайки детей, начинались новые судачения. Вскоре все уголки заполнились так, что, проходя, поневоле кого-то заденешь. Неудивительно, что дети говорили на двух языках. Андрей тоже может. Село, где он живёт, граничит с украинским. Чтобы попасть в это государство, надо перейти на другой берег, за большим лугом начинается село Мандрово. Отсюда берёт начало Украина, если посмотреть на то с востока, а если с запада — это будет её конец.
Ничего не ожидавший, погружённый в раздумья, Андрей вздрогнул, услыша призывную трель звонка-колокольчика. В узкую дверь хлынул поток ребят, мгновенно прекратились и шум, и беготня, и суета. Андрей тоже вошёл в длинный коридор.
Ребята расходились по комнатам. Двери их выкрашены в один цвет — голубой. «Куда?» В какую дверь идти? — Не зная, что делать, он остановился у раздевалки.
Из учительской комнаты вышли три нестарые, но уже не молодые женщины. Направились к нему.
— Почему не в классе? — спросила одна из учителей.
— Не знаю куда идти.
Учительница посмотрела в глаза Андрея.
— Ты что, впервые в школе?
— Да, сегодня в первый раз.
— Это к вам, Мария Денисовна.
Две удалились в свои классы, Мария Денисовна осталась с Андреем.
— Занятия начинаются с первого сентября, где же ты целый месяц гулял? Теперь придётся придти на будущий год. Сколько тебе лет?
— Не знаю, говорят — десять, а сюда прислал Ефим Тимофеевич, наш председатель. Говорил — с Семёном Тихоновичем договорился.
— Так ты Зарубин? Чего же рассуждаешь, идём в класс, время уходит.

... Андрей вошёл в просторную классную комнату с тремя большими окнами, наполненную детьми самого разного возраста — их столько, что при желании сосчитать невозможно. Куда ни посмотри, из-за горбатых столов торчат две-три, реже четыре головы. Горбатым столом Андрей мысленно назвал парту потому, что никогда их прежде не видел и слова этого не знал. Отметил, что работать за таким столом неудобно. При появлении в классе Марии Денисовны и Андрея сидящие за столами, как мячики, встали вскакивать, хлопая откидными крышками, создавая шум и треск по всему помещению. На приветствие дружно пропели: «Здра-сте!» — и снова захлопали, закряхтели, заохали, наконец, уселись.
— Прежде, чем начать урок, дети, я познакомлю вас с новичком. Зовут его Андрей, а как дальше скажет сам.
— Зарубин, — отозвался Андрей.
— Ну, что ж, Зарубин, куда мне тебя посадить? — тихо для себя сказала Мария Денисовна, да он сам видел — для него места нет.
— Пока Валя Пиденко болеет, я могу посадить к себе, когда придёт, потеснимся, — услышал Зарубин голос с заднего стола в первом ряду от двери.
— Правильно, Нина, забыла, что ты одна. Садись, Зарубин, пока к Нине, там чего-нибудь придумаем. А мы начнём урок, откройте тетради...
Андрей пошёл по проходу меж двумя рядами ровно выставленных столов. Видел, как за ним медленно поворачивались белые, русые, рыжие, чёрные головы. Кто-то ехидно хохотнул и внезапно умолк, будто что-то проглотил и это «что-то» застряло в горле.
Сел Андрей на самый край скамьи, представление о «неудобно» работать исчезло. Достал и открыл перед собой чистую тетрадь. От нечего пока делать он стал искоса рассматривать девочку, оказавшуюся, несмотря на малый годами возраст, очень красивой, плотной телом. Руки, оголённые почти до плеч, розовели, подтверждая здоровье, волосы, хорошо ухоженные, заплетены в длинную — ниже пояса — тугую косу, в нижней части её — лента, завязанная в бант. Овальное, неполное, правильной формы лицо с красивыми бровями, небольшим сверхправильным носом, чуть приподнятым кверху, красивые, хорошо очерченные губы и голубые цвета колокольчика глаза привлекли внимание Андрея. Красиво было и то, что по лицу от глаз до переносья рассыпаны светло-коричневые конопушки. «Обычно конопатые бывают рыжими, а она русоволосая», — отметил Андрей, оценивая портрет девочки. Родители её, видимо, интеллигентного происхождения: девочка одеждой отличалась от всех, никто из учащихся не мог позволить себе одеть коричневое форменное платье с белоснежным фартуком и довершить вид чёрными, почти лакированными модельными туфлями и коричневыми фабричной работы чулками.
Нина чувствовала взгляды, но не подавала вида, даже не шелохнулась, когда он сел, не повела глазами в его сторону. Заметив, что на него не обращают внимания ни Нина, ни впередисидящие ребята, Зарубин отвёл взгляд, сосредоточился к работе.
— Возьмите в руки карандаши, напишем вместе с вами слово, писать будем неспеша, аккуратно, вместе со мной. — В руке у Марии Денисовны неизвестно откуда появился голубой шар. Показала всему классу и попросила сидящего перед учительским столом ученика назвать, что это у неё в руке, из чего изготовлен этот предмет: — Скажи нам, Миша.
Миша встал, бойко ответил:
— Этот шар — предмет неодушевлённый, потому что сделан из тонкой резины.
— Верно, это шар, предмет неодушевлённый. Сейчас попробуем написать это слово.
Она взяла мел, из трёх одинаковых крючков вывела букву «ш», и по классу в одно мгновение покатился такой шум, хоть уши ватой закладывай. От первой до последней парты зашипели, зашикали, во всех углах только и слышно — хрюканье да шипение.
— Дети, пожалуйста, пишите молча, — с мольбой попросила Мария Денисовна.
Где там молча! От мольбы шипение только усилилось. С каждой парты слышалось: «Ш-ш-ш». Наконец с трудом буква была нарисована. Закончена с неменьшим трудом вторая. Все обрадовались первому слогу, составленному своими руками, по рядам покатилось что-то, похожее на лай «ша-ша-ша». Повторялось это до тех пор, пока не была закончена третья буква, — мало кто поверил в свой успех после долгих мучений с крючками и палочками, но наконец нацарапано с наклонами во все стороны первое слово «шар». Пусть это ещё не достижение, но уже начало накопления знаний.
— Ребята, как мы скажем, если у меня будет два шара? Скажи, Зина, сколько это будет — один или много?
— Два, — вяло и коротко ответила Зина.
— Кто правильно скажет, поднимите руку.
Андрей увидел поднятую руку.
— Кто это? Ты? Ягменёва? — спросила учительница, словно говорила: «Так ли это?» — Скажи нам, как правильно произнести слово?
Девочка во втором ряду встала, спокойно ответила: «Шары».
— Молодец! Аня, садись. Теперь давайте напишем слово полностью, я — на доске, вы — в тетради. А, может, кто сможет написать на доске? Смелее, пожалуйста!
К доске всё же пошла одна из девочек.
— Слово хочет написать Лида Алимова. Пожалуйста, Лида.
Девочка взяла мел, почти профессиональным движением, не отрывая руки, написала ровным почерком слово и отправилась на место.
— Хорошо, молодец, Лида. Напишем каждого слова по две строчки.
Мария Денисовна встала, пошла по рядам посмотреть, что там написали её ученики. Когда подошла к последней парте, Андрей с Ниной уже закончили, сидели сложа руки и смотрели на доску. Поглядев их тетради, учительница молча возвратилась на своё место.
Многие закончили, другие, как казалось, ещё старались, выводили одни за другой буквы. Зазвенел звонок, оповещавший конец урока. Не дожидаясь разрешения на выход, все до единого скакнули с мест, моментально исчезли карандаши и тетради, все двинулись к выходу.
— Кто не успел, допишите дома!.. — прокричала Мария Денисовна почти опустевшему классу.

 

IV

Нина не торопилась, сидела на своём месте; задержался и Андрей. Вышла передохнуть учительница. Нина извлекла из портфеля свёрток, а Андрею протянула яблоко.
— Хочешь? Угощайся. Из нашего сада. У вас, наверное, есть свои, только мама говорит, чужие — вкуснее. Я не согласна с ней, привыкла проводить время в своём саду, там можно мечтать, успокаиваться, доверять свои тайны и почитать стихи. Хоть от папы помню не много, но всё-таки лучше, чем ничего не помнить.
— Отец есть? — спросил Андрей.
Нина уклонилась, не ответила:
— У вас есть сад?
— Был. Большой выбор был, тем более мой отец был садоводом, выращивал хорошие сорта. Сейчас ни одного дерева не осталось, всё вырубили. С одной стороны, не могли оплатить налоги, с другой — были очень суровые зимы. Чтобы не замёрзнуть, сожгли в печках всё, что могло гореть. Не знаю почему, но мне нравилась калина, до сих пор жалею слабые её кусты. Нравились её горькие ягоды. Если посмотреть на свет, они на людей похожи, просвечиваются, всё внутри видно. Осенью, когда ударит первый мороз, можно собрать урожай, ягоды меняют горечь на вкус, превращаются в продукты, не простые, а лекарственные. Но вряд ли нравятся только поэтому: слабые ветви не выдерживают напора ветра, дрожат под дождём, потому на открытых местах кусты растут густой стеной, поддерживая один другого, в лесу и садах ищет защиты у более сильного дерева. Обрати внимание, как переплетаются корни, каким деревам она поручает свою судьбу. Было бы так у людей, а то всегда неразбериха, делёж, войны! Люди несмыслящие создают распри, заваривают горькую кашу. Расхлёбывать всё это нам, и не в один день — пожизненно. В этой войне погиб не только мой отец, но и четыре его брата и приёмный сын тоже, а сколько ещё неизвестных! Что об этом теперь говорить, многого я недопонимал, много не видел. Ты поговори со своей матерью, она тоже кое-что расскажет.
Нина продолжала развёртывать хорошо упакованный свёрток.
— Мой завтрак! Долго сплю, потом не успеваю, вот и ухаживает за мной мама, как за маленькой. Чтобы не похудела, ложит с собой. А ты, ничего не взял?
— Нет, да и незачем, дома позавтракал. А тут, проголодаться не успею, опять обедать. Худеть нет времени.
— Эти буковки трудно было писать? — показывая в тетрадь, спросила Нина.
— Нет. По тому, как расправилась с ними ты, не подумал бы, что и тебе было трудно.
— Тоже нет. Я по арифметике плаваю, плохо считаю, начинала в прошлом году, много пропустила, догнать не смогла, осталась на второй год, опять неудачно. С первых дней заболела, только вчера пришла... Писать тренировалась, лёжа в постели, считать никак. Мама говорит, я болезненна, часто болею. В яслях не была, росла дома, поэтому всегда одна. Сегодня пойдём ко мне в гости.
Зазвенел звонок, разговор пришлось прервать — это к лучшему. В класс стали сбегаться, давя один другого в узком проходе двери, ученики. В дверном проёме показалась девочка в синем, василькового цвета платье, её втиснули в толпу. Один из мальчиков держал в проёме собравшихся, другой нажал из коридора. Собравшиеся влетели в проём, девочка потеряла равновесие, покатилась по полу, а не сдержавшаяся толпа, хлынувшая в дверь, бежала, просто топча ногами лежавшую. Сама встать девочка не смогла, но с помощью подруг добралась до своего места, с разбитым лицом, сломанной рукой и ссадинами на обеих ногах и так сидела в ожидании родителей, которых тут же побежали известить. В класс вошла Мария Денисовна. В притихшем классе раздался строгий её голос:
— Что случилось?
Встала Зина Путилина.
— Мария Денисовна, мы вместе шли в класс, Миша Жерлицын создал у двери толчею, Александр третий нажал сзади, Корчагин Миша подтолкнул и вот... Получилось.
— Александр третий, в учительскую, Жерлицын и Корчагин — к директору! Быстро, освободите класс! С остальными начнём урок, достаньте учебники.
Снова завозились, захлопали крышки парт, на столах появилось несколько истрёпанных букварей — их очень мало, поэтому многие перед собой положили листки из ученических тетрадей с печатными от руки буквами и словами: «Шар, шары». Эти листки, как выяснилось, Мария Денисовна дала вчера. Перед Ниной тоже лежал листок.
— У тебя тоже нет?
— Нет. С учебниками у меня трудно, купить не смогли. В прошлом году Полина Андреевна велела сдать, теперь не знаю, что буду делать. Я уже говорила — месяц отболела; мама к кому ни пойдёт, то дома не застанет, то взяли до неё. А я думаю, не хотят дать.
— Я думаю так же. Ну и пусть, всё равно умнее нас не станут, как любит говорить Ефим Тимофеевич.
Андрей подвинул Нине новенький букварь, вчера подаренный председателем. Она также молча отодвинула назад. Он сказал:
— Возьми, мне не надо, я неплохо читаю другую литературу, тебе будет в самый раз. Возникнут сложности, я обойдусь, у меня хорошая память, а прочитать успею до начала уроков. Дальше сделаем так: у меня нет недостатка в учебниках, брать будешь, когда захочешь. Ни к кому не ходи.
— Я возьму, а ты как? Это сейчас легко, дальше будет труднее...
— Я же сказал, у меня память...
— Запоминать можно у меня дома.
— У тебя будем мешать, — возразил Андрей.
— Кому, мне?
— Матери. Если часто будем ходить, обязательно помешаем.
— У меня своя комната, сижу одна, кому помешаем? Мама рада будет. Пойдём после уроков, я вас познакомлю.
— Сегодня нет. Пусть когда-нибудь потом. Неудобно, ещё только один урок отсидели — уже в гости!
— Ну, и что? Сегодня пойдём...
— Ткаченко! — раздался строгий голос.
Нина молниеносно отодвинулась на край скамьи, Андрей покраснел, молча проглотил подступивший к горлу комок, не понимая, куда сосредоточить взгляд. В классе кто-то снова мелко захохотал.
— Отвратительно сегодня ведёте, что с вами? Проснулись, что ли, не в своих кроватях? — сделала замечание Мария Денисовна. — Неужели не можете провести занятия тихо? Пойдёте домой — наговоритесь!
Пока она говорила, букварь снова подвинулся на средину парты, и две пары глаз следили за чтением товарища. В конце урока он всё-таки водворился в оранжевый портфель Нины.
Учительница объяснила задание на дом, а в перерыве между уроками они снова остались в классе. Нина не пошла на прогулку потому, что была ещё слаба после болезни, Андрей просто составил компанию.
— Чем ты занимаешься дома? — спросила Нина.
— Да так, почти ничем. До вчерашнего дня работал — я в колхозе живу и работаю. Закончилось лето. Пришёл, кое-чем займусь.
— Так всё лето в колхозе живёшь?! Скучно же!
— Привык, ты же дома не скучаешь!
— То дома, — протянула Нина, — дома мы с мамой...
— Не всегда же вы с мамой. Когда её нет, ты скучаешь одна. Я никогда не бываю один, у нас весело, веселее, чем дома. Среди людей можно чего-то послушать, чему-то поучиться, у них всегда есть что рассказать. Я читаю газеты — они с удовольствием слушают, довольны, что вести узнают из газет, а не с языка. От этого и я выигрываю: развиваю речь, смело вступаю в разговоры со взрослыми, меня никто не останавливает. Напротив, с голосом на собрании и предложением на работе считаются.

 

V

К счастью, снова зазвенел звонок. Закончился ещё один перерыв. Много говорить Андрею не хотелось, а это не в его пользу. К уроку арифметики приготовились тихо. Крышки не хлопали. Ни хрюканья, ни шипенья. Никто не произнёс ни слова — это потому, что Павел Сергеевич, наш завуч, привёл в класс двоих Миш, что-то шепнул Марии Денисовне и вышел. Александра третьего всё ещё не было.
Зарубин заметил, что в их сторону с первого урока косятся глаза и поворачиваются головы. Вначале это его беспокоило, теперь бдительность ослабла и он не придавал этому значения. Наверное, это были взгляды ревности. В таком возрасте мальчишки с девчонками не дружат, почему-то, по мнениям мальчишек, с девчонками надо ссориться. А у них наоборот. У Андрея другое мнение о девочках: чем они обидели мальчишек, чем обделили? Наконец, говорят и пишут о том, что девочек надо защищать. К Нине он с первых минут проявил симпатию, расположился дружески. Ей тоже понравился немного неухоженный мальчик, видимо, потому что с ней никто не дружил.
Класс заполнился, все расселись по своим местам. Два Миши сидели тихо. Нина заняла своё место на краю скамьи и теребила ленту косы. Сидящий впереди мальчик с длинными нечёсаными волосами жёлто-белого или скорее льняного цвета резко повернулся, показал жёлтые прокуренные зубы и снова уселся, как будто ничего не было.
— Кто это? — спросил Андрей насторожившуюся Нину.
— Ерин. Вчера меня дёргал за косу, грозился избить. Сегодня снова задирается. Я о нём ничего не знаю, с Алимовой они соседи, она плохо о нём говорит.
Услыша шёпот, третий Миша с фамилией Ерин снова повернулся, молниеносно по тетради Нины провёл аккуратную жирную черту чёрным карандашом и испортил тем самым две страницы. Сам Ерин попытался так же быстро замести след, хотел, как прежде, оставить незамеченным свой поступок. Не успел он занять прежнее положение, как Андрей с не менее молниеносной реакцией так треснул толстой деревянной ручкой по его голове, что щелчок словно выстрел раздался в затихшем классе. Кто-то вздрогнул, кто-то от неожиданности охнул, а Ерин только и успел щёлкнуть зубами. Зарубин сделал это неумышленно, скорее инстинктивно, но Мария Денисовна встала из-за стола и, словно гроза, двинулась к Андрею. Миша Ерин от злобы жалобно скулил, размазывая по щекам слёзы и сопли, смешивая грязью, потому как, живя на берегу реки, почти никто не умывался ни по утрам, ни вечерами.
— Встань! — строго и повелительно сказала Мария Денисовна.
Андрей встал.
— Вон из класса! — Зарубин молча собрал тетрадь, ручку и карандаш, положил в портфель, собрался «домой», но Мария Денисовна рванула портфель и забрала себе.
— Урок проведёшь за дверью! — Андрей, выходя из-за парты, услышал голос Нины:
— Мария Денисовна, Ерин испортил мне домашнюю работу...
— Хочешь за ним? Встань!
... Зарубин закрыл за собой дверь.
«Только говорят да пишут, коснулось, вот... гуляй теперь...» — рассудил в пустом коридоре Андрей. Для размышления времени хватало, и вывод был сделан: Мария Денисовна не права, в эту минуту он от неё отмежевался, как бы отделился, она для него перестала быть наставником, стала несимпатична. Какие бы трудные минуты ни были, никогда не обращаться за помощью.
В пустом коридоре время шло медленно. Чтобы не попасться на глаза более сильному руководителю, приходилось прятаться в раздевалке. Если скрипела дверь или раздавались гулкие шаги, он зарывался в одежде и прекращал дышать, пока не станет тихо, и, успокоившись, продолжал делать лихорадочные выводы. О Марии Денисовне мыслей не было, но Нина не выходила из головы, и ему до предела было жаль её, она маленькая и слабая — нельзя позволять, чтобы какой-то Ерин её обижал.
Наконец зазвенел долгожданный звонок, можно покинуть убежище. В коридоре появились учащиеся. Андрей, пройдя несколько метров, остановился у окна напротив своего класса. Дверь распахнулась, и он увидел несимпатичное лицо Марии Денисовны. В класс больше не смотрел. Решил уйти от окна, едва сделал один шаг — и почувствовал сзади лёгкое прикосновение. Повернувшись, увидел Нину.
— Мария Денисовна просила, чтобы я тебя привела, пойдём?
— Нина, я не пойду, мне не хочется с ней разговаривать.
— Обиделся? Перестань, пойдём.
— Нет, не обиделся, — соврал Андрей. — Как обижаются, я не знаю, а идти не хочу.
Нина пошла одна. Зарубин посмотрел вслед. И стало жалко девочку: она не стала уговаривать непокорного, шла не гордо, голова опустилась в пол, на спине болталась коса. Не чувствуя себя, Зарубин пошёл следом за ней. Нина его не замечала, не оборачивалась, но закрывая классную дверь, почувствовала сопротивление. Повернувшись, увидела Андрея — и улыбнулась:
— Вот, привела, — обратилась она к учительнице.
Мария Денисовна посмотрела и повела разговор без намёков, просто, казалось бы, понятно, но эти понятия не вмещались в одной голове.
— Обиделся? Понимаю, за подобные дела вызывают родителей, я же ограничусь тем, что предприняла. Не наказать тебя не могла потому, что завтра или даже сегодня стали бы все поступать так же. Подумай, как теперь Нина пойдёт домой! Их шайка, прежде, чем она выйдет из школы, успеют избить её до крови.
— Пусть попробуют, — жестоко пробурчал Зарубин.
— Одному не советую связываться. Проводи Ткаченко хотя бы до моста. Далее. Я наказала тебя, теперь обеспечила проход ей. После урока несколько человек задержу, вы быстренько выйдете. И ещё один совет: никогда в дальнейшем подобное не повтори на рабочем месте и во время работы. Сейчас у нас будет урок рисования, вас я отпущу первыми, садитесь, приготовьтесь к уроку.

 

VI

>
После звонка впереди стоящая парта оказалась пустой. Ерин и его друзья по парте не пришли. Несколько минут спустя появился только Александр третий, заплаканный, с красными опухшими глазами и искажённым выражением лица, мельком бросил злобный взгляд, но сел спокойно.
— Дети, сегодня у нас первый урок рисования. Не думайте, что это ненужный урок, живопись ценилась всегда и будет ценна тем, что заставляет по-новому видеть мир и природу. В природе ничего плохого нет, даже холодный, безобразный камень красив, если он на своём месте.
— По рисованию у тебя есть тетрадь? — спросила Нина.
— Есть, у меня два альбома. Хочешь, возьми один.
— Нет, у меня есть, я полагала, что у тебя нет.
Андрей достал толстый альбом и пачку хорошо заточенных цветных карандашей. У Нины была тетрадь поменьше, карандашей не было.
Пока Нина и Андрей перешёптывались, пока Мария Денисовна объясняла урок, появилась троица во главе с Ериным. Не спрашиваясь разрешения, по-хозяйски, вразвалку прошли в класс. На замечание классного руководителя не обратили внимания, уселись по местам. Рисовали морковку. Натура принесена с грядки. Работали все увлечённо, не шикали, не гудели, не стучали крышками парт. Сначала работал и Ерин со своей компанией. К середине урока, видимо, усидчивость закончилась, стал поворачиваться, показывать зубы, старался заговорить. Ему не отвечали, но он настойчиво добивался, чтобы на него обратили внимание, и вряд ли давал себе отчёта, что он хотел. А хотел, видимо, чтобы Зарубина вновь удалили из класса.
Резко повернувшись, как в прошлый раз, не нарушая тишины, Ерин схватил косу и так дёрнул, что Нина вскрикнула, а от неожиданности вздрогнул Андрей. Крик отозвался болью внутри него. Он, Зарубин, вскочил на ноги, ударил обидчика по руке. Но коса непонятно как осталась зажатой. От удара рука дёрнулась, отчего боль только усилились. Девочка закричала. Андрей крепко схватил обеими руками руку Ерина и повернул так, что заорал теперь он. Сидящие с ним товарищи ошеломлённо водили глазами, не понимая, что происходит. Результаты были большие. Миша Ерин, всхлипывая, снова размазывал по щекам грязь.
На этот раз Мария Денисовна только взглянула в сторону возившихся, продолжала урок и даже не прервала начатой фразы.
Рисунок Андрея отпечатывался. Рисовавший сам не предполагал, что в нём скрыт талант художника.
— Как приклеенная. Подари мне свой рисунок, — попросила Нина.
— Хорошо, когда Мария Денисовна посмотрит, дам.
Для неё Зарубину ничего не было жалко, он всё бы отдал, лишь бы ей было хорошо.
— Ты правда проводишь меня домой? Мне в противоположную сторону! Живу на Украине, в прошлом году ходила одна, в нашем уголке детей моего возраста нет, а те, что постарше, ходят в начальную. Мне мама посоветовала сразу пойти сюда.
— Заметил, что ты украинка, но мне спешить некуда. Доведу до самого дома, где бы он ни был.
— Неужели заметно? Откуда ты узнал, что я хохлушка?
— По акценту. А когда волновалась, перешла вообще на украинский диалект.
— Не замечала, буду следить за разговором.
— Не стоит. Все говорят так, как их научили. Переделывать себя и обычай — значит забыть свой народ, своих предков.
— Ты говоришь, как взрослый, у тебя детского ничего нет.
— Живу среди взрослых, а значит в их общении набираюсь мудрости. Получается, что я не по годам взрослый.
— В таком случае, тебе лучше. Куда мне до тебя: сижу с мамой, и то не всегда. Она работает, уходит — я ещё сплю, приходит — уже сплю. Так прошло полдетства, теперь настал второй период, как говорит мама. Как он пройдёт?
— Хорошо...
— Вы уже закончили? — услышал Андрей, так увлечённый разговором. Они не заметили, как подошла Мария Денисовна.
— Неужели это твой рисунок! — удивлённо сказала она, отрывая из альбома листок. — Дети, обратите внимание на рисунок Зарубина. Всмотритесь в точность контура, штриха, оттенков и краски. У него не вся морковка красная, есть переходы до жёлтого цвета, и это даёт оригинальность и живость рисунку. Попробуйте так.
Кроме Шурика Авилова, ни один из мальчиков не обратили внимания, а Ванька Бес так и сказал: «Никуда ня гожа». Девочки же все были поражены, все вслух высказывали свои мнения. У большинства работа получила одобрение. Рисунок занял место на классной доске.
— Вот, как получилось. Но не огорчайся, нарисую новый, я ещё не то могу, увидишь.
— Я и не огорчаюсь, были бы оценки, пятёрка обеспечена.
— Это не главное. По всему добьёмся пятёрок. Вот увидишь, жизнь закончим тоже на пять.
— Она только начинается.
— Вот и не упустим момента. Ефим Тимофеевич говорил: «Учиться надо хорошо. Если хорошие оценки в школе, ставит свою оценку жизнь; в школе кое-как, на троечку — в жизни тоже кое-как. Значит, жить надо не самотёком, а управлять ею, как сам хочешь».
После окончания урока Андрей не торопился, не торопил Нину. Увлёкшись свободным временем, за разговорами о морковке никто не заметил, как передстоящая парта опустела. Ерин с ребятами исчезли. Зарубин оттягивал время, не хотелось столкновений, хотя их избежать уже нельзя. Может, возникнет мысль, что Андрей увёл бы девочку другой дорогой и всё так обошлось.
Нина не подозревала, что время оттягивалось умышленно. Если б догадалась! Кто знает? Могла бы посчитать трусом, а в лице девочек не хотелось бы таким быть самому слабому мальчику.
Вещи были собраны, Андрею весь свой багаж приходилось носить с собой в большом портфеле. Тянуть далее было невозможно.
— Это всё сможешь брать у меня в любое время, когда захочешь и на сколько захочешь, даже в том случае, если нас рассадят.
— Нас не рассадят. Когда ты гулял в коридоре, я попросила Марию Денисовну оставить нас вместе. Она сказала, что нам даёт Семён Павлович помещение в том доме, что с северной стороны школы, там будет два класса. Валя пойдёт туда, мы останемся здесь. Ты готов? Уже уборщицы пришли, сейчас они нас отсюда тряпками попросят.

 

VII

Андрей ещё раз окинул глазами двор. Утром он был не таким. Сейчас больше походит на колхозный, только нет привычных сеялок, веялок, лобогреек, возов и амбаров. Стоят по-прежнему два сарая. За ними микростадион с полосой препятствий да две перекладины: пониже — младшим классам, повыше — старшим. Вдали видна гора с её острыми заснеженными вершинами, а за ней на высоте триста-четыреста метров снова степь. Огромная равнина, открытая всем ветрам и дождям, резко отличающаяся растениями, совершенно другой воздух — и ни дорог, ни самых узких тропинок на несколько километров нет. Взрослым эта равнина не доступна из-за высоких, местами отвесных гор. Пассивные подростки тоже редко появляются. Шныряют во все щели только непоседы мальчишки да местный населённый мир: ящерицы, вараны, орлы и коршуны, залетающие в деревню, чтобы стащить курицу или цыплёнка, — прочая живность не появляется.
Андрей с Ниной повернули на восток, узкая тропинка из-за угла школы вывела в сад с ещё висевшими кое-где яблоками да зимних сортов грушами. А калины в этом году — в глазах пестрит от сочных кистей.
Шли к мосту, разделявшему Русь и Украйну берегами реки. Берега поделить можно; как разделить воду бежавших меж ними тысячелетий? — Слева и справа ухабистая дорога поросла густым высоким тысячелистником, чередой и всяким хламом, как полезным, так и бесполезным. Берег, по которому шли дети, порос густым ивняком, воды из-за него видно не было. Доносилось громкое гоготание и кряканье гусей и уток. По правую сторону крестьянские огороды, и из-за высоких стеблей кукурузы видны крыши хат.
От берега, а так как его не видно, скажем — из ивняка до начала усадеб и кукурузных участков, пространство неровное, колеблется от десяти до метров примерно тридцати шириной. Также в зарослях, густой и высокий чертополох, волчатник и донник порой скрывали и крыши, и кукурузные поля. Посредине лежала хорошо укатанная телегами, бричками и молоковозами дорога. Обе её колеи кочковаты, но на много метров вперёд тянулись ровными ленточками, затем неожиданно, словно забегая за угол, делали поворот — и опять ровно.
Так неприметными тропинками и большими шоссейными дорогами связываются четыре села, за много километров расположенные одно от другого. Дороги и тропинки сёл сходятся у школы. Деревенское движение односторонне, всё движется утром в одну сторону, поздним вечером в другую. Ни разъездов, ни аварий по дороге нет, потому нетронутая колёсами меж колеями земля также поросла мелкой лебедой, полынью и ромашками.
Андрей и Нина шли по обеим колеям. Девочка иногда убегала, напевая украинскую мелодию, к деревцу, ненадолго задерживалась, что-то рассматривая, и снова догоняла Андрея.
Увлёкшись, позабыв среди мирного окружения опасность, они вперёд не смотрели, собственно опасности никакой нет, здесь днём никто никогда не ходил, дорога совершенно глухая и безлюдная. Вдруг Нина забеспокоилась, сменилась в лице и красоту исказил страх. Она остановилась, а Зарубин смотрел на спутницу. Затем Андрей повернул голову в сторону, на мгновение опешил, но что-либо предпринять было поздно. Из зарослей им навстречу шёл со своей компанией Ерин. Их четыре, и все шли вразвалку, твёрдо ставя ноги на укатанный грунт. Воинственные позы говорили, что схватка неизбежна.
— Что будем делать? — с тревогой спросила Нина.
— Увидим. Стой здесь, я пойду к ним. Набрал-то мелюзгу, взрослые не пойдут за ним. Если что, — их всё-таки четверо, — одного осилить нетрудно, в крайнем случае задержу. А ты не теряй время, беги.
Нина послушно остановилась, Андрей вышел вперёд, расстояние сократилось примерно до метров четырёх. Вожак шайки выступил вперёд:
— Погодь, робя, я сам с ним потолкую.
Сквозь зубы плюнув, Ерин подвинулся вперёд, Андрей же не сделал ни шагу навстречу. Противник с блатными словами приблизился ещё. Меж ним и его компанией расстояние увеличилось. Что-то говорило ему, что Зарубин струсил, стоит замахнуться и он побежит. Резко сделал несколько шагов вперёд, попытался ногой нанести удар в живот. Андрей не шевельнулся, но схватил ногу обеими руками и так повернул, что в колене что-то треснуло. Сделав прыжок, Ерин перевернулся, ударился головой о землю и долго не шевелился.
Не ожидая подобного, вся его компания застыла, в недоумении открыв рты, а закрыть не могут. Когда пришли в себя, Ерин вскочил, зарычал, подвигаясь к Андрею, но этим ему помог, ибо преградил доступ компании. Зарубин не упустил момента. Увернувшись от удара, молниеносно нанёс в подбородок ответный, да так сильно, что Миша потерял равновесие и упал лицом вниз. Навалившись, Зарубин наносил один за другим удары, стараясь как можно больше нанести вреда и дать понять, что сила сокрушает силу, что впредь — не обижай, кто слабее тебя.
Ерин не шевелился. Но тут Андрей почувствовал на себе предательскую тяжесть и удар в голову. Голова качнулась, ударилась о что-то твёрдое, реакция замедлилась. Миша под Андреем взвыл: тяжко ему! Ведь могло кончиться и плачевно. Опомнившись, друзья Миши Ерина одновременно навалились на Зарубина, нанося один за другим удары по голове.
Оценив критическую ситуацию, Нина не побежала домой. Она бросилась на разъярённых ребят, размахивая оранжевым портфелем. Посыпались тетради, карандаши и последним выпал букварь.
Двоих удалось снять со спины, Зарубин почувствовал облегчение, рывком сбросил третьего, — это был турок-мисхетин, мусульманин по рождению, потому кличку получил мулла. Поймав муллу за непомерно большие уши и дёрнув их, — чуть добрая половина не осталась в его руке. Турчонок заорал, бросился бежать в кукурузу, за ним дали стрекача Лёнька Зайчик и Сеня Лепесток. Ерин же долго ещё лежал. Его вид был жалкий. Нина в несколько минут разметала «войско», хохотала вслед удирающим, оставившим своего вожака. Остановившись у стены высоко стоящей кукурузы, неудачники кулачных боёв стали грозиться: «Пойдёшь одна, мы тебе покажем!..»
— Заберите своего вождя! Мы можем сильно его поколотить... — кричала ободренная успехом Нина. — В следующий раз лучше не попадайтесь, я одна могу вас разбросать и жаловаться будет стыдно.
Кряхтя и стоная, Ерин наконец поднялся, и Зарубин, творивший расправу над ним, ужаснулся. Губы его потолстели, в крови, на запёкшуюся кровь налепилась дорожная пыль. Снова получилась чёрная, размазанная по лицу грязь. Но сейчас из расквашенного носа сочилась вместе с соплями кровь, несчастный часто мычал, отплёвывался непонятно чем. Вокруг появлялись новые и новые кровавые пятна, быстро и почти неприметно заворачиваясь в пыль, розовели и чернели на тропинке, словно рассыпанная спелая вишня. Продолжая отплёвываться, он не переставал что-то мычать, не выговаривая слов — от боли, или от обиды.
— Иди, — сказал Андрей. — Пожалуйся маме. Не забудь, скажи, что вас было четыре против двоих, что почти весь день вы искали приключений, нашли — и больше никогда никого не тронете.

 

VIII

Андрей с Ниной сошли к воде, кое-как привели себя в порядок. Казалось, о случившимся Нина забыла совсем, но едва перешли мост, спохватилась.
— Ты что, чего-нибудь забыла? — Спросил Зарубин остолбеневшую девочку.
— Да нет! Ничего не забыла. Ох, и влетит мне от мамы... Посмотри, на кого я похожа!
— Ты меньше пострадала, — смотри, что у меня творится. У тебя две ссадины да фартук испачкан, это постирать можно. Мне — уже никто не поможет, надо ждать, время излечит. А им долго не забудется! Подумают — связываться ещё с кем или подумать.
— Давай забудем, переживём, чтобы ни было. Зато они больше не сунутся.
Нина собирала запоздалые луговые цветы — их доцветало ещё много, в основном, колокольчики, изменившие цвет, и белые, ещё сочные ромашки. Осеннее солнце щедро поливает горячими лучами луг. Возможно, поэтому Андрею не хотелось возвращаться к Федоре Петровне. Нина, будто угадав его мысли, сказала, присаживаясь на вырытую хлопотливым кротом кочку:
— Садись, домой успеем. Сейчас разберу вот это и тронемся дальше.
— Тебе здесь нравится? — спросил Андрей.
— В природе всё нравится. Видишь эти цветы? Казалось бы, чего тут сложного: вырос, расцвёл, созрел, посеял семена и снова вырос. Стоит заглянуть внутрь этого цветка — всё меняется. Обязательно для себя что-то откроешь. Хотя бы вчерашний день был дождливым и холодным, сегодня всё по-другому, тепло, светит солнце. Хочется удержать как можно дольше, накопить на целую зиму тепла... Слышишь? Выжил.
— Кто? — спросил Андрей.
— Кузнечик трещит.
— Помню день, когда много было кузнечиков, — отозвался Андрей. — Отец в горах косил сено, мы с сестрой приносили обед. Сестра постарше, могла помогать. Брала грабли и ворошила быстро просыхавшее сено, я мог только кувыркаться да озорничать. Ты когда-нибудь чувствовала запах скошенного сена? Почувствуешь один раз — останется на всю жизнь первое ощущение, оно будет повторяться, но это останется навсегда. Накувыркаюсь в стогах до одурения, свалюсь в тени. В небе трезвонит жаворонок, вокруг трещат в несколько сотен голосов кузнечики, чуть слабее раздастся крик перепела, журавли на несколько часов покидают гнёзда и приходят полакомиться спугнутыми сусликами и мышами. А в нескольких метрах жужжат косы, звуки слабеют и, наконец, отец с сестрой, сбиваясь с ног, ищут, найдут где-нибудь мертвецки спящим в стоге или прямо на земле. А уже треск кузнечиков сменяет трезвон ночных сверчков, вдалеке блеснёт вспышка молнии, на мгновение освещая край вселенной. И снова наступит кромешная тьма. Красиво и немного страшно! Немного? Один бы не выдержал, со взрослыми страхов остаётся меньше. Это не повторяется: бывают дождливые, ветреные и грозовые дни, но они не схожи один с другим. Потому это видеть можно только один раз.
— Никогда не приходилось ночевать вне дома.
Словно подслушав, в озере отозвалась одинокая лягушка, свистнул перепел и умолк.
Прошло несколько времени. Тишина разом нарушилась — это в озере раздался дружный лягушачий концерт. В небе разлился звон жаворонка, и луг одновременно наполнился всеми звуками, будто по взмаху дирижёрской палочки.
— Вот, всем поровну, — произнесла Нина.
— Что поровну?
— Да вот: и луг, и тепло, — вчера делили плохое, сегодня наоборот. Так должно быть у всех, кто живёт рядом...
— Должно, но не у всех, — возразил Андрей. — У них — да, у нас — нет, но колхозом лучше.
— Как колхозом?
— Как ты сказала — «всем поровну». То есть коллективом.
— А-а-а, коллектив значит колхоз?
— Да, всё хозяйство, поля и степь, поровну. Сколько людей трудятся на полях, все объединены одними хлопотами что-то вырастить, убрать, сдать государству, получить за свой труд. Где можно выявить хорошего человека от плохого? Только в коллективе. Хороших поощряют, плохих поругают, бывает, накажут. Есть такая статья: «Вплоть до принудительных работ...»
— Ну, вот, готово, можно идти дальше.
Нина из собранных цветов сделала красивый букет, последнюю ромашку сунула в волосы. Получилось это красиво, как бывает у девчонок.
— Всего-то одна ромашка, а что-то изменила, вроде, лицо другое стало, похорошело. Сама наряднее, — заметил Андрей.
Красивая улыбка озарила её смуглое лицо. Зарубин в тайне позавидовал её счастливой улыбке.
— Пойдём, — решительно сказала Нина. — Мама, наверное, уже ждёт.

 

IX

Не хотелось уходить.
Но короткий осенний день клонился к вечеру. Солнце, бросающее на землю косые лучи, скатилось к заходу, от вершины горы до краёв солнечного дискообразного шара оставалось не более трёх саженей. Луговой концерт усиливался — никто не хотел уступать, видимо, обрадовавшись последним лучам.
Всё оборвалось так же неожиданно, как началось. В один миг будто по команде установилась над лугом такая тишина, словно оборвалась тонкая нить жизни.
— Вот и отпелись. Вряд ли до весны услышим, — заметила Нина. — Возможно, завтра вновь повеет непогода, немного времени спустя подморозит. Засыплет снегом, и всю зиму будет переменно от заморозка до грязи!

Никто не интересовался, как долго существует этот луг. Кого ни спроси, ответ будет один: «Да ещё дед мой гулял по нему с косой». Как ни скажут, это будет правильно. Луг существовал ещё до того, как был густой, тёмный-претёмный лес. Теперь дети третьего, а может, четвёртого поколения проходят, не задаваясь подобными подробностями из краеведения и не подозревая о том, что и их дедушки и бабушки гуляли по нему с серпами и косами, не ведая того, что на протяжении многих веков этой поверхности земли не касались ни плуг, ни соха, ни каменный нож. Всё здесь естественно, как было триста, пятьсот, а может, и тысячу лет назад. Издавна здесь ходили пешком, ездили в телегах, скрипучих арбах. Проезжающие делились на паломническую чернь, богатых помещиков и «торговых» — не имеющих совести купцов. По узким тропинкам, проложенным предками, люди и сейчас ходили убирать степное пространство, для того, чтобы зимой кормить домашних животных. В своём колхозе знакомый почти за руку с каждым стеблем, Андрей рос вольно, как хотел, никто ни в чём не ограничивал. С ранних лет — шёл, куда вздумает, делал — что захочет, и никто не окликал, не останавливал, не спрашивал, где был... Может быть поэтому ему жизнь давалась легко. На неудачи не обращая внимания, его память преследовало только одно: как бы ни возмущался, всё равно ничего не изменить.
Он был склонен к путешествиям. Ещё совсем маленьким забредал так далеко в степь — родного села видно не было. Ему это помогало хорошо изучать местность, ориентироваться.
Степной человек никогда не сидит сложа руки. Андрей тоже не на ветке вырос. Его можно встретить везде: на ферме, в овчарне, в птичнике и так далее. Чаще всего навещал лошадей и маленьких телят. Завидев знакомый силуэт, все поворачивали голову в его сторону. Не удерживались даже озорные непоседы стригуны. Пустым Зарубин никогда не приходил, чем-нибудь всё равно угостит. За это животные были ему благодарны. Только Гришка, племенной колхозный бык, был всегда настроен агрессивно, непрестанно ворча и скребя ногами землю.
Агрессия Гришку и погубила. Однажды, оторвав цепь, которую рвал изо дня в день, он ушёл гулять. Не зная, что вблизи железной дороги гулять опасно, и не разбираясь в знаках, расставленных вдоль полотна, он вышел на насыпь, а в это время, как на грех, проходил грузовой состав. Решив померяться силами, пропуская мимо ушей непрерывные гудки, Гришка стал между рельсами. Расстояние для тормозного пути было слишком мало, машинист не успел остановить состав. Паровоз смахнул тело упорного быка. Так бесславно погиб незадачливый Григорий.
... Мысли прервались в конце луга, приближались украинские хаты с обсаженными вдоль чисто выбеленных стен вишнями.
Прежде, чем подойти к домам, необходимо подняться на возвышенность, у подножия которой плескался ручей, впадавший в нескольких сотнях метрах в озеро. Говорят, оно очень глубокое, но, сколько в этих местах существует человек, никто не помнит, чтобы в воду кто-нибудь погружался, — она такая жгучая, даже утки при перелётах стараются держатся подальше от её соблазнительных берегов. Через ручей переброшен затейливый мостик, сработанный, очевидно, большим любителем сказок: именно под мостиком устремляются в озеро, не неся ни единой мусоринки, с тихим журчанием под баюкающий плеск, воды ручейка. Оба его берега должны бы обрасти водорослями, но здесь нет осоки и обычного камыша. К холодной воде робко спускается только низкорослая трава да вечнозелёный мох. Не переносят переохлаждения ни водоросли, ни рыбы, ни лягушки. По обеим сторонам, немного правее мостика, разрослись древние, пятисотлетние дубы, ивы и яворы. Их ветви переплелись так, что не просачиваются даже полдневные лучи солнца. Днём в этом месте всегда пасмурно до темноты, ночью же абсолютная кромешная темень, даже населяющие этот мир совы ничего не видят.
— Весной здесь поют соловьи. Когда деревья зацветают, знаешь, как красиво? Теперь только филин по ночам орёт, даже страшно от... крика.
— Но как он там живёт? — поинтересовался Андрей.
— Сейчас хорошо. Летом, когда деревья покрыты листвой, даже кошка не видит. Правда красиво?.. Вон там я живу, мамы ещё нет.
— Значит, мы пришли. Дальше иди одна, уже недалеко. Мне тоже пора, — сказал Андрей.
— Что же, я одна буду сидеть на крыльце? Идём ко мне, домашних работ сейчас нет, можно погулять.
— Я обещал зайти в следующий раз. Сегодня первый день в школе... Что подумает мать?
— Что она может подумать, она гостей любит.
— Но не таких, как я.
— Кто тебе сказал?! Всякий гость, отказываясь от приглашения, обижает хозяина.
— Я плохо знаю украинский обычай, но кто тебе про это сказал? — возразил Зарубин.
— Мама.
Нина не отступала, настойчиво просила побыть с ней до возвращения матери. У калитки Андрей снова заупрямился:
— Посидим здесь и я пойду... — говорил он, усаживаясь у окна на скамью, врытую в землю. Во двор боялся войти не потому, что страшна мать, а потому, что приглашала ребёнок: были ли у неё права и основания? Возвратясь, мать могла выгнать гостя, — а это для него позор, его никто никогда не выгонял, — могла и дочь наказать, чтобы не приводила в дом уличных мальчишек. Для Андрея казалось, все родители, особенно мамы, строгие, не такие, как у них в колхозе. Там к нему относятся с сожалением и бережливостью; сколько живёт с коллективом, не помнит, чтобы к нему кто-то плохо относился. Здесь всё другое, хотя ничем не отличается, но другая земля, другие обычаи, резко отличается другой язык, да и горшки с кувшинами другие. То, что мы называем горшком, они зовут «макитрой», а то, что мы называем «волна», у них зовётся «хвыля».
По мере упорства Андрея, Нина проявляла не меньшее упорство, тащила силой за черту калитки, повторяя: «Всё равно перетяну, я сильнее», — и правда, она в самом деле сильнее. Зарубин как ни упорствовал, не мог высвободиться из её цепких рук.
— Что за возня?! Нина, неужели без этого нельзя? Посмотри, на кого ты похожа? — услышал Андрей строгий голос.
— Мам, я его в гости тащу, а он упёрся, как бык, зайти не хочет. Это Андрей, мы сидим за одной партой, сегодня он привёл меня домой.
— Гостя не тащить, приглашать надо, — разглядывая без того нешикарный, а сегодня — тем более, гардероб Зарубина, пригласила мать в дом. — Пойдём, Андрей, нам будет веселее. Живём, вот, с дочерью, ссоримся. Сказать правду, вы оба мне не нравитесь. Что с вами? Знакомились, что ли? Нина! Утром разве я такой тебя провожала?
— Мама, — открывая калитку, отозвалась дочь. — Андрей ни причём, это Миша Ерин, он всё время ко мне цеплялся. Сегодня много раз. По дороге они вчетвером дождались нас, пришлось всыпать как положено. Сначала он закувыркался, потом изо рта пошла кровь, а потом всем четырём пришлось удирать...
— Кто это «он»? — уточнила мать.
— Да Ерин. Хотели навредить нам, Андрей ему ногу подвихнул, потом хотели четверо нас одолеть, ему снова дали отпор, после второго удара пошла кровь. Нам тоже досталось, но меньше.
— Кровь — это плохо, драться надо аккуратно, изуродуете самих себя, сиди с вами потом всю жизнь.
— Мамочка, а Андрей его и так аккуратно: треснул в подбородок и подмял под себя. Как в басне, охнуть не успел, только хрюкнул и долго молчал.
— Я же не знал, что у него кончик языка лежал на зубах. Стукнул — он и отрубился, — вымолвил, наконец, Зарубин, проходя во двор.
Надо отметить всё, что осталось в поле зрения. Двор чистый, всё в полном порядке, ничего не разбросано, ничего лишнего. По всей площади зелёная сочная трава. От крылечка разбегаются три посыпанные песком дорожки, одна выводит к калитке, другая ведёт к сараю, третья — в сад. Больше нигде никаких пробелов нет. У окна большая клумба с доцветающими осенними цветами. Слева от клумбы в нескольких метрах небольшой домик, почти игрушечный, но настоящий, с окнами, расписными ставнями, трубой и крылечком. Также есть терраса и крытая камышом крыша.
Вместо железа, шифера и черепицы, в России и на Украине применяют солому и камыш, чаще последний, — солому надо выписывать в колхозе, в счёт трудодней. А камыш растёт вдоль берегов реки, его остаётся только косить и транспортировать. Остальное бесплатно. Если хозяйки не знакомы с кровлей, можно найти, всякий поможет и ничего не возьмёт. Если два соседних села расположены близко — живут дружно, один другого не оставляют в трудное время, а время, сколько Андрей живёт, всегда трудное.
Подходя к калитке, Зарубин заглянул в окно. Комната хорошо обставлена и чисто убрана. Немного в угол от постели видна русская печь, расписанная украинским орнаментом. Подошла Нина:
— Хочу посмотреть, что там, внутри, — будто оправдываясь, объяснил Андрей.
— Что там может быть, моя кровать, стол, стулья и маленький шкаф. Когда мне было три года, спала здесь. Папа приходил ночью. Сторожила, в основном, собака, Ласка. Если я здесь, чужие ни за что не войдут. Есть посуда, можно варить манную кашу, есть ещё японская чумыза, с молоком хороша... Зайдём? Я открою.
— Да не надо, так видел. Что там у сарая, зачем это?
— Это мои джунгли, от мамы прячусь, когда рассердится.
От стены, позеленевшей от времени и обросшей мхом, возвышалась густая заросль из лопуха, нежгучей крапивы и другого бурьяна, стебли которого толщиной доходят до десяти сантиметров и до двух метров в высоту. В самом деле можно заблудиться.
— ... Мама сюда часто захаживает, чтобы уничтожить. Пока отстаиваю. В больнице была, думала, конец моему убежищу, а она не тронула, — в жаркий день там очень уютно и прохладно. Вот, наверное, всё. Пойдём, нас мама ждёт.
В комнате, куда вошёл Андрей, по-домашнему уютно, чисто, пахнет свежими щами (это по-русски, по-украински — борщом). В стенах две ниши для кровати и сундука. Скатерти, покрывала и простыни также расшиты искусными цветами, петухами и орнаментом. Подушки также в цветах, даже рушники выстрочены цветными узорами. От цветного изображения у Зарубина запестрело в глазах. Большую стену украшал ковёр.
— Это мамина комната, моя там. — Нина показала на дверь, узорчатую, расписную, как мебель и стены.
— Хорошо живёшь, — вымолвил Андрей.
— Всё мама, она сама делала, чтобы красиво было, ночами не спала.
Андрею, при входе в комнату Нины, бросился в глаза портрет Т.Г.Шевченко, обрамлённый большущим расшитым рушником. Диван и кровать установлены также в нишах, также пестрит вся комната цветами. У письменного стола стояли в ожидании гостей два стула с мягкими сидениями, что в деревне большая роскошь. Зарубин мгновенно осмотрел комнату. Его взгляд остановился на суровом лице Тараса Григорьевича, через минуту, может — больше, на бесшабашном, вечно ухмыляющемся Николае Васильевиче — вокруг него тоже красовался цветочный рушник. Была ещё картина — большая, выполнена в художественном стиле. На переднем плане изображён бедный крестьянин в рваной соломенной шляпе, отвисшими седыми усами, в зелёных широченных, в заплатах шароварах и чубуком в руке, а перед ним, стоя на коленях, торговался, покупая большую тыкву, турок. Вряд ли кто мог ответить, зачем она ему.
Из истории Андрей знал — эту страну на протяжении многих веков грабили турки, поляки, немцы и другая нечисть. Взять только ничего не могли, — за это истребляли людей миллионами. Зарились на Русь...
— Здесь мы никому не помешаем, располагайся, будь, как в своём доме.
— Хорошая у тебя комната. Не скучно одной?
— А что делать? Сестры нет, брата нет, приходится с мамой. Большую часть дня провожу с ней.
— Дети, идите, обедать будем, — раздался голос из кухни.
— Пойдём, сегодня мама варила борщ, — пригласила Нина.
— Да чего-то не хочется, — возразил Андрей, сам покорно идя за девочкой к умывальнику.
Через минуту в прихожей заплескалась вода. Нина взяла в рот столько воды, что щёки раздулись, как мячики.
— Не лопнут? — спросил Андрей, дотрагиваясь до щеки. Нине стало смешно, и она, вместо того, чтобы захохотать, зашипела. Вода с силой брызнула в лицо Андрея. От неожиданности Зарубин шарахнулся назад, недалеко была стена, а на ней висел большой таз. Таз сорвался, стукнул его по голове и поднял такой грохот, будто надвинулась грозовая туча. Боли Андрей не почувствовал, но шишка моментально вздулась на самой макушке. Волосы встали дыбом, образуя что-то, похожее на жаворонка.
— Что у вас произошло?! — открывая дверь, испуганно спросила мать.
Пока Андрей что-то мямлил, Нина ответила:
— Ничего не случилось. Сорвался таз, Андрей попытался поймать, да вот неудачно. Таз не получил даже вмятины, а он получил шишку.
— Нина, ты с ума меня сведёшь! У кого ты такая непоседа, ничего у тебя не получается спокойно...
— Почему у меня всё не как у людей? Сама не знаю, что предпринять!
— Лучше ничего, — возразил Зарубин.
— Да я то же думаю. Лучше быть, какая есть!
На что Зарубин ответил:
— Ничего, переродимся с возрастом.

 

X

— Пойдём за стол.
— Хорошо, согласен.
После умывания Андрей с Ниной заливали за обе щёки горячий, пахнущий свининой борщ.
Мать Нины — средних лет, аккуратная, прекрасного сложения женщина, красивая, со смуглым телом, как все степняки, что помогает располагать ровным загаром. Такая кожа выдерживает самую высокую температуру воздуха, не слезает, не сгорает, не даётся боли без предохранительных кремов и масел: упитанная, не толстая, с красивой грудью, длинной косой. Волосы густые, как ни старалась убрать в косу, на лбу оставалась высокая шевелюра, а чтобы не рассыпались, волосы удерживала серебряная с какими-то камнями диадема, подаренная матерью, бабушкой Нины. Лицо без веснушек, с прямым красивым носом, ровные белые зубы просвечивались от самой лёгкой улыбки. Даже когда её сердила дочь, красота не уменьшалась. К Зарубину она отнеслась с материнской чувствительностью и заботой, в скудном разговоре кое-что узнав об Андрее. Много он не сказал, но сдавленность, скованность и смущение быстро покинули. Он успокоился и действительно чувствовал себя свободнее, чем «дома».
После обеда Нина позвала погулять. Местом прогулки был большой сад. Они переходили от одного дерева к другому. Объяснения девочки — где и когда то или иное дерево купил отец — удивляли Зарубина: как можно помнить более трёх десятков плодовых деревьев и откуда они взялись? Деревья не старые. Налитые соком стволы и цепкие корни прочно держались за землю, широко разметав ветви, на которых трепетали ещё не опавшие листья, в летние знойные дни укрывав густой плотной тенью уставших хозяек.
Степные люди воды употребляют мало, жажду утолить всегда можно заменителем. Весной первой созревает черешня, за ней вишня, а там начинают подрастать огурцы, и до ноября беды и недостатка в фруктах и ягодах не бывает. Последним собирают тёрн, это самая поздняя и морозоустойчивая ягода, — не опадает даже на снегу.
Всё выглядит красиво и приветливо, но не манит под теневые кроны яблонь и слив. Скорее вытягивает своими лучами пока ещё горячее солнце.
У калины Зарубин остановился. Созревшие плоды висели низко над землёй, позволяя рассмотреть внутри плоские чечевицеобразные косточки. Жаль, что не всякий сможет съесть горькую, светящуюся насквозь ягоду, но не проглотив горького, не ощутишь вкуса сладкого.
— Иногда мы здесь с мамой тоже отдыхали. Хорошее место, правда? Эту скамью сделал папа, ему отдохнуть не пришлось, на второй день началась война. На третий ушёл — и нет.
— Крепкая, ещё долго простоит, — заметил Андрей.
— Пойдём, там ещё яблоки есть. — Нина показала свободной рукой в сторону падающего за гору солнца.
Вечер обещал быть тёплым. Девочка набрала в прихваченную из дома корзинку яблок и повела гостя к берёзам, раскинувшим тонкие ветви с золотыми, но крепко держащимися мелкими листьями, так и подманивающим к своим стройным белым стволам.
— Слёзы, — показывая на тонкие, висящие почти до земли прутики, пояснила Нина. — Поэтому называются — плакучие.
— Разве деревья тоже плачут?
— Не знаю. Говорят, есть ещё плакучие ивы.
— Это я видел, ещё по утрам плачет белая акация. Берёзы у нас не растут, их не приходилось видеть.
— ... Это тоже папа из Никитовки привёз, долго приживались. Выходил — вон какие красивые!
— Нина, а у тебя всё красиво и много, наверное, у меня так никогда не будет.
— Почему? Если не запустить сначала, всё хорошо будет дальше, а сложного-то ничего нет.
Две берёзы словно сёстры-близнецы переплелись корнями и ветвями, шептались меж собой, доверяя сокровенные тайны, наклонялись одна к другой, чуть не качаясь верхушка с верхушкой в нежном объятии. Сколько и как бы крепко не держались их цепкие пожелтевшие листья, придётся однажды стряхнуть золотистый убор, но ненадолго: весной, под солнцем и тёплой ночью разбухнут новые почки, лопнут, появятся слабые, нежные, клейкие коричнево-зелёные листочки, станут расти не по дням, а по часам, позеленеют, а пройдёт немного времени — поблёкнут от пыли, скорчатся, пожелтеют, снова осыплются, чтобы дать возможность появиться другим. Так будет, пока стволы не превратятся в трухлявые гнилушки. Прежде, чем умереть, корни их выпустят молодые побеги, вырастут новые деревья, и жизнь продолжится. Но это потом. Сейчас пока ещё эти молодые и крепкие что-то нашёптывают на одном им понятном языке. Их шёпот то усиливался, то ослабевал до небольшой паузы, и вновь возрождался, и снова умирал.
Андрей, лёжа на спине, рассматривал, как сверкающие белизной, гонимые ветром неведомо куда, облака спешили в одну сторону, цепляясь за ветки и, высвободившись, уносясь дальше. Нина перебирала листья. Собрала большой букет, по краям обложила жёлтой берёзовой каймой. Получилось художественно и красиво. Прежний — школьного сада листья — она до дома не донесла.
— Теперь пора домой, — вставая, разминая затёкшие ноги, сказала Нина. — Задание сделаем — может быть, ещё погуляем.
Андрей тоже встал, посмотрел ещё на облака, бежавшие в ту сторону, где никогда не бывает солнца. Теперь они не цеплялись за верхушки деревьев, были высоко, бежали быстрее прежнего, ласковый южный ветер гнал их на север. С запада с улыбкой смотрело солнце, было оно почти на самой горе, на высоте телеграфного столба, висело неподвижным огненным шаром.
— Нина, я много потерял.
— Чего?
— Всё, что передо мной, я раньше не знал. Что воздух бывает чистым, вода вкусной, цветы имеют сложность и запахи. Кроме запаха сена ничего я не ощущал. А сегодня! Благодаря твоей наблюдательности, будто только сейчас родился на свет.
— Ты в самом деле с того света?
— Да нет. Просто у нас другие запахи: бензин, масло, лошади, волы... Пойми, если бы сел за парту с кем-то другим, ничего бы не знал.
— Разве ты в самом деле никогда не появлялся дома?
— Нет. С апреля по октябрь живём колхозом на отведённых участках, если кто уйдёт — только для того, чтобы сменить одежду. Многие и этого не делают.
— Я бы и одного дня не выдержала; как можно всё лето не видеть воды? На солнце можно изжариться.
— Это так кажется. Все выдерживают, привыкла б и ты.
Из голубой старинной вазы Нина выбросила засохшие, поставленные дня три-четыре назад листья, аккуратно сунула новый такой же букет. Вазу она поставила на средину стола, села напротив Андрея, стали писать слова, разделяя на слоги.
Выполнение урока заняло не больше одного часа.
Зарубин взял с полки книгу, прочёл на переплёте оттиск: «Два капитана», посмотрел объём и сказал:
— Пока не закончу, домой не пойду.
— Тебе в десять лет не одолеть, там более семисот страниц.
— Постелю на полу, живи, пока закончишь, — отозвалась неслышно вошедшая мать. Вначале Зарубин постеснялся спросить её имя. Теперь неудобно, а обращаться без имени вообще отрицательно.
Открыв обложку, Зарубин приступил к чтению, читал вслух, примостившись в удобном месте. Мать и дочь слушали повествование автора.

В доме давно не открывались книжные переплёты, мать читать не умела. Нина только начинает постигать науку. Большим любителем книг был отец, последние гроши за книгу отдаст. Жена не возражала. Книгу, которую читал Андрей, выменяла на рынке за оставшееся отцовское пальто: «Дочка будет читать», — подумала она, забирая «Двух капитанов», которые быстро привлекли внимание не только слушателей, но и чтеца.
Чтец тоже не читал книг, купить было не на что. А когда-то давно обнаружилась у чтеца способность к чтению. Первую сводку информбюро он прочёл, когда русские войска оставили Смоленск — у них в это время уже около двух месяцев хозяйничали немцы. Тогда Андрей не знал, что есть, кроме их станицы, города и ещё много населения, поэтому его не взволновало известие о падении Смоленска, Воронежа, Брянска. В то время забеспокоились слушатели, а их было несколько человек разного возраста. Зарубин не знал, что в станице каждый — не третий, так четвёртый — соглядатаи и находятся на службе у немцев. И не дай Бог, чтобы кто-то донёс в гетто о просочившейся газете — именно газете, а не о просочившейся листовке, которыми по утрам украшались улицы...
Увлёкшись, Андрей читал не отрываясь до позднего вечера. Когда сгустились сумерки и не стало видно букв, остановился:
— Пасмурно, ничего не видно, — вымолвил, отдуваясь и протирая глаза, Андрей.
— Мы можем лампу зажечь, — предложила Нина.
— На сегодня хватит, завтра продолжите. Давайте, я вас покормлю, потом, если гость не спешит, ещё позанимаетесь.
— Есть не хочется, мы недавно обедали, а идти мне пора. Уснут дома — не достучишься.
Есть он и вправду не хотел. Обеды, приготовлявшиеся в полевых условиях, были не такими, как украинский борщ: поешь их — а через немного времени ещё хочется. Теперь нет. У Нины порции большие, и обед вкусный. Надо отдать должное.
Нина предложила:
— Я провожу немного, до моста дойдём. Там сам добежишь.
— Зачем! Через весь луг? Я уйду сам, только запри дверь.
На улице ещё не темно, но серые сумерки надвигались быстро, и вечер обещал быть пасмурным. Разорванные днём белые облака вновь собрались в сплошную свинцовую тучу, не обещая ни дождя, ни ветра. Вечерняя тишина не нарушалась ни единым звуком. В летнюю пору не бывало так тихо и скучно. Где-то играли на гармони. Где-то играли на цимбалах и балалайке. А где-то слышались девичьи запевы, — теперь, с приходом осени, навеялось уныние и сонливость.
Осень. Такая пора, что ни к чему нет желания, ни настроения, ни охоты к выполнению каких-либо работ, да их и не осталось.
На крылечке Андрей задержался.
— Нина, вначале я не спросил, а дальше было неловко. Как зовут твою мать?
— Что же ты! Разве настолько неудобно, что имени спросить не мог? Её зовут Прасковья Дмитриевна. Чтобы легче — тётя Паша. Так называй.
— Хорошо, запомню. Теперь иди домой. Замечаешь, как быстро темнеет? Хоть опасаться некого, а всё же боязно, кругом ни души. До завтра!
Он сбежал с крыльца, отошёл к калитке, услышал, как за спиной щёлкнул засов.
«Всё, теперь совсем один. Кричи, не докричишься, зови, не дозовёшься». Далеко впереди — за школой, не светившейся огоньками, за тридевять земель — кое-где проблёскивали слабые огоньки керосиновых ламп села, куда направился Зарубин после школьных занятий.
— Была бы мама, наверное с ума б сошла, — подумал он, растворяясь в темноте.
Спустившись к ручью, он оказался в зарослях. Темень уплотнилась ещё больше. Под ногами ничего видно не было, но шаги увеличились до бега. Он бежал наощупь, спотыкался, падал, вставал и снова бежал.
Под мостиком через ручей еле слышно плескалась вода. От нарушения тишины с ветки явора вспорхнула какая-то сонная или полусонная птица, испуганно издала звук, описав небольшой круг, и исчезла в зарослях. Чуть поодаль на испуганный крик отозвался трескучий голос ночной птицы «драч», прозванной так местным населением за свой немелодичный голос. С раннего вечера и до утра раздаётся в камышах её отвратительный голос без перерыва на обед или хотя бы на получасовой сон. Утром перед восходом солнца эта птица умолкает, её сменяют другие, а она до новой ночи укладывается спать. На западе, там, где недавно спряталось солнце, очистился край неба, обнажив острые верхушки вершины горы.
Очищенное блёклое небо окрашивалось оранжевым покрывалом, переходя в алый. Вот из-за, видимо, ещё не совсем закатившихся лучей расположившиеся выше облака стали тоже сначала розовыми, чуть позже запылали трёхцветной радугой. Тропинка, по которой почти бежал Андрей, посветлела.
Бежать стало легче. Зарубин успокоился, умерил шаги.
Его мысли были ещё у Нины.
Знакомыми тропами и улицами он отыскал нужный дом, не входя, забрался на сеновал. В хорошо посушенном сене тепло, легко дышать. Приятный аромат насыщает лёгкие, Андрей усыпает.
Небо густо застилают звёзды, показался узкий серп месяца. Запад погасил светильник, улёгся тоже на ночлег. Наступила тихая октябрьская ночь. Ночь не последняя в жизни Андрея. Впереди у него много будет ночей. Но эта — самая памятная, красивая и самая тёплая.

 


Книга первая, часть 2 >>>