VVVasilyev@...
Книга первая, часть 1

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

I

Сон был некрепким, часто вздрагивал, просыпался, но смутное сознание ничего не запоминало. Проснулся от неистового лая собак. Казалось, только сомкнулись ресницы, а уже на востоке занялася заря. Во всю мощную грудь распевали петухи, звонкие их голоса слышны с Украины и отдалённых домиков России. На выгоне мычали перекликаясь коровы, гулко раздавался частый перестук колёс спешащего куда-то поезда.
Зарубин стряхнул сонливость, избавился полностью от ночных наваждений. Что-то щекотало лицо. Чуть повернувшись, увидел котёнка, старательно вылизывавшего лицо. «Можно не умываться», — заключил Зарубин, вставая со своего ложа.
Очищенное с вечера небо снова заволокло тучей. Навевал слабый западный ветерок, не холодный, но всё-таки неприятный, промозглый, влажный. Одел верхнюю одежду, взял портфель и вышел со двора. Широкой деревенской улицей пошёл к реке, страшиться нечего, время идёт к рассвету, собаки на привязи, хулиганы ещё спят, диких зверей нет. Можно идти более глухими местами, путь короче и для мыслей есть время. В небе снова заволновались облака, видимо, там разразился ураган: за короткое время много раз перестраивал пирамиды, построенные из паров и газов, но не мог удовлетворить жадность собственного изобретения. Разорвавшиеся облака быстро перемещались, бежали неизвестно от кого, куда и зачем. Когда Зарубин вышел к реке, на востоке полыхнули первые признаки восходящего светила. Обрывки облаков беспрестанно перемещались, волновались, то скапливались, то вновь разбегались и снова набегали одно на другое, — на поверхности воды было видно, как меняли окраску. Ещё ни одна птица не выпорхнула из зарослей, не издала ни единого звука сизокрылая горлица.
К реке в одиночку с длинными удочками и сетями просачивались с разных сторон рыбаки. Идти оставалось километра два, с каждым шагом навстречу спешил рассвет. Когда пришёл к пограничному мосту, было совсем светло, можно было идти прямо в дом, но Зарубин решил ждать на лугу. Сел на том месте, где сидели вчера, вертел головой, осматривая громадный луг. Сидел долго, а может быть, время шло медленно. Когда ждёшь, бывает, минуты растягиваются в часы. Вдали появились два силуэта, можно было принять, что они с матерью, но обознался, двое повернули к ферме, ждал ещё. Вдали — дальше чем прежние, появился ещё силуэтик, Зарубин вскочил и пошёл быстрым шагом навстречу. Этот силуэт он узнал бы из сотни.
— Шёл к тебе, подумал — ещё рано, решил здесь подождать, не опоздаем?
— Нет, это просто светло, времени ещё мало, заходи, завтра буду ждать дома. Как вчера дошёл?
— Нормально, ни одна собака не тронула, спал плохо, заметишь буду дремать, ущипни. А теперь давай поспешим, идти ещё далеко.

 

* * *

С тех пор Андрей стал частым гостем Нины. Тётя Паша кормила щами и супом, не один горшок каши съели за одним столом, время проводили в саду. Дни заметно укорачивались, пошли мелкие затяжные дожди, пойдёт с утра и сеет целыми днями, а то и ночь прихватит...
В саду больше не гуляли, невесело стало в комнате, потемнело, исчез прежний уют, ещё больше посуровел взгляд Тараса Григорьевича, ухмылялся только невозмутимый Николай Васильевич, подсматривая из-за цветастого рушника, как два новых персонажа проводят время за книгой. Андрей старательно переворачивал страницы, читал не отрываясь до чёртиков в глазах. К этому времени научилась читать Нина, когда у чтеца прыгало в глазах и сливались в сплошную грязную черту строчки, она брала из рук книгу, продолжала, а Николай Васильевич ухмылялся тому, как искажалось то, или другое слово. Прасковья Дмитриевна привязалась к детям так, что, бывало, особенно в выходные дни, а они у неё бывали, целыми днями просиживала с ними, слушая повествование. «Ладно писано...» — скажет она, затем остановит чтение и идёт на кухню выполнять материнские обязанности. Ежедневные посещения стесняли Зарубина, неловкость вынуждала пропустить день или два, тётя Паша наводила справки, почему нет, не поссорились ли.
— Да нет, мам, он боится, — отвечала дочь.
— Чего бояться? Пусть приходит, такой гость не надоест, а с ним время веселее проходит, да и мне радостнее, с его появлением кажется твои недуги убавились.
Андрей приходил, идти больше ему некуда, бродить по домам надоело, не всякий хозяин был рад визитёру, некоторые не стесняясь отправляли к соседу, а те тоже были не рады и принимали скрепя сердце. Прекрасно понимая положение, не всегда появлялся в домах, иногда ночевал в заброшенных сараях.
Холода наступили внезапно, хоть климат отличается от северного, всё-таки такому как он неприятностей приносит много. С утра небольшой морозец, потом целый день слякоть, и так всю зиму. Сколько снежных и холодных зим было в памяти Андрея, легко сосчитать, зима не лето, у неё всякий сквозняк превращается в холод, даже утренние снегопады неприятны. Сыплет со вчерашнего дня мелкий крупчатый снежок, пронизывающий до костей ветер заставляет ёжиться, учащиеся собираясь стайками расходятся по домам. Маленькая компания идут по лугу вдвоём, трава, не засыпанная снегом, торчала из-под тонкого покрова, напоминала что-то вроде бело-зелёного, или наоборот — скользкого покрывала. Нина попробовала поиграть, но два раза шлёпнулась, потёрла ладонью ссадину на коленке, успокоилась.
Дома вначале решили дочитать несколько оставшихся страниц начатой книги, заняться школьными делами, затем отдыхать. Тётя Паша восхищалась героями романа, можно сказать, она так заинтересовалась, не пропустила ни одной страницы.
— Хорошо началось и счастливо закончилось, — говорила она, — если это правда, девочку жалко, мать-то её растила, представить не могу, как она пережила... А может это в книге, в жизни так не бывает.
На что дочь возразила:
— Если написано, значит бывает, откуда столько можно сочинить? Когда мы пишем сочинение, едва одну страницу надумаем и то не все, а тут вон сколько, разве выдумаешь? — Покончив с книгой, они готовили уроки, Мария Денисовна стала много задавать. Первое полугодие заканчивалось, надо переходить на второе, а это значит открывать другие учебники, у них в связи с полевыми работами ещё букварь не закончен. С раннего вечера в комнате Нины горела самилинейная керосиновая лампа, в это время летом ещё светит солнце, сейчас необходимы светильники, чтобы за долгий вечер сделать домашние работы. На стенах портреты ещё более посуровели, смотрят задумчиво, даже Николай Васильевич спрятал беспечную ухмылку в скобочку усов, только нагловатые глаза не изменились, просверливали насквозь куда ни отойди и с какой стороны ни посмотри, отовсюду смотрят в упор. В окно не переставая барабанит с самого утра снег вперемежку с дождём, навевая скуку и дрёму. Нина давно раздирает рот, развлечь больше нечем, обо всём переговорили, всё, что можно рассказали, хотя Андрей мог рассказывать часами всякие небылицы, слов уже не находил, начать другую книгу — не было времени, да и романы не по возрасту, как считала тётя Паша. Сумерки сгущались плотнее, дождь усиливался, надо было возвращаться к Федоре Петровне. Две недели он живёт у неё, многое прояснилось за две недели постоянного жительства.
— Я закончил, — свернув и сунув тетрадь в портфель, сказал Зарубин. — Пойду, тебе пора спать.
Уходить не хотелось, но надо и честь знать, пришёл человек, не выгонишь, провожать намёками — неудобно, Андрея не гнали, не делали намёков, самому неприятно задерживаться до позднего вечера.
— Давай всё же немного почитаем, поужинаем и пойдёшь, ещё семи часов нет, — предложила Нина.
— Нин, мне уже за стол садиться стыдно, можешь не верить, я к дому подходить боюсь. Может, мне дожидаться на лугу?
— Ты что? — с испугом вскрикнула Нина так, что вбежала мать. — Мама довольна, что ты у нас, постоянно спрашивает, когда не приходишь. Думать не смей, что о тебе плохо говорят.
— В чём дело? Что у вас произошло, опять чего-то придумала?! — допытывалась мать.
— Нет, не пугайся, мама, на этот раз Андрей придумал ждать меня на лугу. Боится к нам приходить.
— Андрюша, ты что, мы всегда рады тебе, ждём как родного — это правда, — возразила мать.

Зарубин продолжал приходить, между тем наступили замние каникулы, дети меньше стали просиживать дома, снега выпало мало, но утренние морозцы надёжно сковали поверхность Дона, коньки и простые прогулки защищали от заболеваний, прибавляли бодрость и здоровья, лёд надёжно защищал от несчастного случая. Коньки одни на двоих, приходилось кататься попеременно, как кавалер, Зарубин больше уступал девочке, кататься всё равно не умел, падать нехорошо. Конечно Нина не обращала внимание, сама так делала, но всё же... Накатавшись, девочка снимала коньки, упорно таскала Зарубина и уже почти добилась успеха. Закончились каникулы, через одну-две недели растаял лёд, а ещё через неделю наступила дружная тёплая весна. Во время весенних каникул получилось так, что пришлось надолго разлучиться, дети остались по обеим сторонам берегов, вышедшая из них река подносила и той, и другой стороне немало сюрпризов. Едва стало всё на свои места, закончился апрель, а в мае наступил последний школьный день.
— Буду скучать, если не придёшь хоть на один день, — говорила Нина.
— Видишь, какое поле? Сам не знаю, где буду завтра.
— Так, может, в выходной?
— У нас выходных не бывает, — возразил Андрей.
— Тогда сама к тебе приду.
— Далеко, ко мне только на «У-2» можно, пешком не дойти.
— А что это — «У-2»?
— Маленький двухместный самолёт, в прошлом году прилетел подкормить свеклу, так и живёт с нами. Лётчик добрый парень, кто хочет увидеть землю с воздуха всех берёт, пролетит над полем, освободится от груза, наберёт высоту и полетит — над степью, над лугами, над селом. Интересно — сверху видно по-другому...
— Ты тоже пробовал?
— Сначала не брал: детям, говорит, нельзя. Женщины уговорили, привязал меня широким ремнём к сидению, не велел ничего трогать, а чтобы в случае страха ни за что не схватился, показал за что держаться. Пока самолёт стоял, было спокойно, а когда завертелся пропеллер и всё: земля, облака и женщины, сколько их было, — затряслось, затрясся и я, не успел замычать, потому что, наверное, хотел что-то крикнуть, может быть, освободиться от ремней и уйти. Самолёт повертел хвостом, вздрогнул, побежал, поднимая чёрный шлейф густой пыли. Я своими оцепеневшими пальцами схватился за то, что показал лётчик, понял, волнуюсь. Не успел поволноваться, самолёт дёрнулся, затрясся сильнее, качнулся, качнулся уже в воздухе. Стоявшие у машины женщины быстро уменьшались, их плати и белые косынки, похожие на ромашки, через две или три минуты вовсе исчезли. Внизу просматривалась зелень, разлинованная квадратиками, окрашенная не одинако. Краска то темнела до коричнево-зелёной, то светлела, больше тёмно-зелёная. Чем выше забирались, тем больше видно, линия обозрения расширялась, вдали голубела степь. Мне казалось, что мы, как наливное яблочко, катимся по дну тарелки, помнишь сказку? «Катится наливное яблочко по серебрянному блюдечку, показывает: города, леса...» — и нашу речку, узкая черта — береговые заросли, по обеим сторонам реки — серые пятна хат, может, и твою видел, только ещё не знал, где она. А дальше виден лес, тропинки такие узкие, что совсем почти не видно, чтобы рассмотреть надо хорошо вглядеться, различишь серые струйки, разбегающиеся в стороны, их ширина не больше шнурка из ботинка. Людей вовсе не видно, под крыльями мелькают белые облака, такие слепящие, будто снежные сугробы, внизу мы видим их неодинаковыми — бывают серые, тёмные, лазурные, здесь только белые. Если облака бежали быстро, то земля стояла на месте, казалось, оторвавшись от неё, будто повисли в воздухе и не движемся. Было, когда облака не только под нами, но и выше, те, что вверху, двигались медленнее, тогда наливное яблочко показывало небо. Взлетели как раз во время заката, зрелище описать невозможно, рассказать тем более. Но хоть не профессионально, попробую обрисовать огненно-красное небо с бело-серыми обрывками облаков — глаза никогда не устанут смотреть такое чудо, творящееся на высоте чуть выше птичьего полёта. Днём летали мало, жарко, частые перегревы двигателя, изнеможение загрузчиков не позволяли использовать дневное время. Вечером начиналась работа, продолжалась до тех пор, пока видна была обозначенная полоса. Тогда я поднимался часто, в воздухе находились долго, над местом работы снижались до десяти метров, тогда под крыльями мелькала земля. А конце поля взмывали вверх, тогда крылья зависали над землёй и парили как будто на месте до появления снова той же полосы. Сколько бы ни поднимались, небо всегда было новым. После ночной, последней посадки подведены итоги лётного времени, лётчик сам мне сказал: «По лётно-учётной карточке — это много», в ОСОВИАХИМ могу поступить без экзаменов. Да куда мне в школу? Сколько увидел? Вряд ли кому придётся столько пережить. По-моему, впечатления останутся на всю жизнь.
— После первого взлёта страх пропал?
— Страха не было, был-то я не один, только когда снижались, сильно трясло и уши закладывало, чуть-чуть неприятное ощущение. Лётчик говорил: «Это у всех так, со временем привыкают».
— Я тоже хотела бы попробовать...
— Тебе нельзя, не выдержишь, там холодно, снегом веет в самый жаркий день, а ты к тому же болеешь...
— Потеплее оденусь — выдержу. Попроси лётчика, а про то, что болею, не говори.
— За тебя я сам боюсь, станет плохо, придётся терпеть до посадки. Если узнают дальше, лётчика снимут с самолёта, лишат полётов.
Андрей долго возражал, будто взять или не взять зависело от него. Наконец согласился:
— Хорошо. Когда будем обрабатывать свеклу, дам знать. Одеваться не надо, на этот случай у нас найдётся и одежда, и слова для убеждения... Попросим вместе, не откажет.
— Не забудешь?
— Что ты! Конечно, нет. В каком-нибудь классе напишем сочинение.
— Домой доберусь сама...
— Домой тебя доставит наш шофёр, он добрый, даже ни о чём не надо просить. Знаешь, как с ними хорошо? Не так как с тобой, но всё-таки хорошо.
— Со мной что, хуже?
— Наоборот, лучше, не знаю как объяснить, только чувствую, что-то во мне переродилось. Раньше мог пропустить несколько дней, чтобы не видеться. Теперь нет. Как проживу лето в разлуке?.. Без тебя, без школы, без ребят. К этому я тоже привык, да и они не стали нас обидеть. Ну, вот и пришли, желаю за лето хорошо отдохнуть, окрепнуть. Не забудь наш первый год.
— Что ты! Никогда не забуду, у меня так быстро никогда не проходило время.
— Хорошо, Нина, до свидания. Дальше пойду один, надо засветло добраться, отдохнуть. Завтра приступлю к работе.
— Нет, что ты? Я тебя так не отпущу, зайдём пообедаем, немного отдохнём, а к вечеру я сама тебя провожу. До темна ещё долго. Ты боишься?
— Людей не боюсь, собак очень много, в каждом дворе больше, чем детей.
— От собак я тебе дам большую палку. Да мы зайдём ненадолго.
Андрей решил зайти, всё равно затащит, убеждения бесполезны, только времени больше уйдёт. Немного передохнув передохнув, ушёл, ночь провёл на обычном месте со сторожем — Андреем Фёдоровичем. Утром после разнарядки был далеко за солончаками.

 

II

В это лето с Ниной встретиться не пришлось, на личную жизнь не хватило всего, что отведено для каникул. Лето хоть долгое, а проходит быстро. Не успели посеять, началась сенокосная пора — пора суеты и спешки. За максимально короткое время надо было заготовить кормa для животных на всю долгую зиму, для этого весь колхозный инвентарь и всё, что может резать, отправлены на луга и в степь. Стога просушенного сена росли на глазах, везде и всюду копошились потные, измождённые дождями, ветрами и солнцем люди. После недолгой прохлады установились жаркие июньские дни, небо с утра будто вымыто, за целый день не появлялось ни малейшего облака. Несмотря на это люди трудились от ранней зари до позднего вечера. Когда уплотнялись сумерки и терялась видимость, уставшие — уже не люди, скорее существа — валились с ног кто где стоял, мгновенно усыпали и, едва занималась заря, чуть пободревшие, снова становились на свои места и опять до густой темноты поле наполнялось песнями, шутками и трудом. Не успевали накосить сено, начиналась уборка колосовых, сначала гнули до земли колосья озимые, затем подходило время до яровых, в это время подключались люди довольно пожилого и преклонного возраста, не считая детей. Впрочем, дети нигде никогда не считались, им отводили отдельные участки, выделяли бригадира и вечером докладывали о выполнении задания. Никто никогда не считал, не регистрировал в списках колхозников, не ставил трудодни. За работу давали тарелку пшённой каши или пшённого супа, — на таком балансе работал Андрей. Под жгучим солнцем хлеба зрели быстро, перестаивались, осыпались и снова прорастали. Осенью косили повторно, для животных. Едва заканчивали колосовые, начинались овощи. В саду зрели фрукты, по бахче разлагались кабачки, дыни, арбузы. Отбирали время повторные сборы огурцов, помидоров... Хлопот столько, рук не хватало, а техникой бедно. Иногда выручали соседи-украинцы, но только при подъёме зяби — готовили место для нового урожая, а это значит снова засентябрило.
Ночами становилось прохладно, утренние зори холодные. Внезапно исчезли юркие стрижи, за ними пропали ласточки, умолкли жаворонки, перекликаются по вечерам одни перепела, но и им стало неуютно в открытом голом поле. Пока ещё прячутся в стерне суслики, хомяки, полевые хорьки и мыши. Деревенские ребятишки собрались стайками, девочки выглядели нарядно. Одеть ребёнка теперь не составляло проблемы, а для этого нужны деньги, но где их взять? В магазинах одежду дают в обмен на рубли, в колхозе денег не дают. Из этого каверзного положения выходил каждый по-своему. Сeмьи, у кого это позволяло, делились надвое: старший оставался в колхозе, зарабатывал трудодни, младшие обычно члены семьи под любым предлогом удирали на производства, зарабатывали на одежду, выплачивали налоги и вечные недоимки. С руководством колхозов вспыхивали перепалки, переходящие в скандалы, в итоге у сбежавших из колхозов уменьшались усадебные участки, у некоторых до минимума, в то время было крылатое выражение «по крыльцо». Это значит, вышедший из колхоза не имел права засеивать свой участок до порога, так как в деревне, где жил Зарубин, крылечка ни у кого не было. Но это ещё не всё. У целых семей увеличивались налоги. То, что каждый — колхозник — не важно, имеет он или не имеет, обязан за год выплатить пятьсот литров молока, двести килограммов мяса, сто штук яиц от курицы, пять килограммов шерсти и ещё много чего. Увеличивались денежные налоги. И тем не менее из колхозов бежали. Понимая, что поток не сдержать, И.В.Сталин издал указ от мая сорок пятого года лишить крестьянство паспортов, отпускать только по спецразрешениям, если таковые будут. Таким образом, производимое изобилие, исчислявшееся в миллионах пудов, повергало производителя глубже в нищету. Колхозник делил одну телогрейку на двоих, пару калош на троих. Несмотря на это, ребёнка старались одеть хотя бы не «высший сорт», но приглядно. И в этот раз Андрей первым переступил школьный порог, а вскоре появилась Нина. В первую минуту оробел, постеснялся пойти навстречу, а хотелось — не пойти, рвануться с места и побежать, только как это будет выглядеть перед другими. В школе собралось много детей, засмеют, не дадут покоя ни на перемене, ни на уроке. Девочка за лето подросла, подрумянилось лицо, стройна, позади развевался большой бант, страхующий от распущения косу. Нина остановилась у окна, к ней подошла Зина Путилина и Лида Алимова, о чём-то разговорились, очевидно, о том, как провели лето. Заметив Андрея, пошла к нему сама, шла смело без всяких опасений и стесненья.
— Был у меня?
— Заходил, — соврал Зарубин, — тебя дома не оказалось, решил, что ты здесь, сразу ушёл.
— Хорошо. Помнишь, о чём договорились весной? Сидеть будем на старом месте. Чтобы не заняли, надо войти первыми.
— Согласен, не уступлю.
Так начался новый учебный год. Голубая ваза стала наполняться вместо полевых цветов желтеющими листьями клёна, калины и других деревьев, дарящих красивые листья. При последнем заполнении ваза оставалась заполненной до весны. От колебания температуры в комнате листья корчились, теряли окраску, высыхали так, что дотронуться было невозможно, от слабого прикосновения рассыпались в пыль. Зимние вечера коротали за книгами. Теперь оба читали хорошо, перечитывали по два раза русские сказки, читали Андерсена.
В один из вечеров, когда по календарю должна быть уже зима, а на улице хлестал дождь, Нина спросила:
— Где ты живёшь? Знакомы два года, а на непредвиденный случай не знаю, где тебя искать.
Зарубин ожидал, но тем не менее, вопрос застал врасплох. Покраснев, почему-то встал, снова садиться не в его правилах, заторопился домой.
— Мне пора, Нина, поговорим в следующий раз.
— Я тебя обидела? Что-то ты растерялся и сразу заспешил...
— Нет, правда, уже поздно.
— Подожди, провожу, я только оденусь.
— Не надо, на улице сыро. Зачем мокнуть?
— Я же не сахарная, не раскисну
— Ну зачем!.. Опять можешь заболеть. Не стоит рисковать здоровьем.
— Да ты что?! Столько благодаря тебе не болела, а тут... Из-за какой-то капли дождя заболеть? Нет, буду себя закаливать... Я сейчас так оденусь, никакой дождь не пробьёт.
Набросив на плечи пальто, вышли на крылечко. После тёплого помещения в лицо хлестнуло холодом. У крыльца из маленьких ручейков набежала небольшая лужица, отражавшая тусклый свет, падающий из окошка.
— Ой! Темень-то какая! Как ты пойдёшь?
— Добегу. До завтра! — уже издали крикнул Андрей.
Мысли о её вопросе не выходили из головы, отвечать когда-нибудь всё равно придётся. Не от него, так расскажет кто-то другой, только хуже себе сделает. Вряд ли станет дружить с бродягой.

Так, поддерживая друг друга, закончили второй и третий классы, подросли, оба покрасивели пуще прежнего. Особо Нина отличалась от всех девочек.
Сегодня она снова провожает его в колхоз. Майские дни стояли очень жаркие, особенно на исходе месяца. Удлинившийся день клонился к вечеру. Душно. Тело покрылось испариной, тесный воротничок полотняной рубашки прилепился к тощей шее. На тепло Нина не обращала внимания, для неё перенести тепло — всё равно что принести от колодца ведро воды. В озере, не умолкая, надрывались лягушки, стрекотали кузнечики, посвистывали трелями сверчки, в чьём-то саду куковала кукушка. После долгой зимы летние месяцы сбросили с людей избыток одежды. Развязнее почувствовали себя люди на улице, не надо прятаться от дождей, ёжиться от холодов и снегопадов. В любую жару колыхнёт верхушки трав тёплый ветерок, шевельнёт волосы и дальше зашумит своей дорогой. Дни продолжают увеличиваться, предыдущий становится теплее последующего. Мягкий приятный воздух кружит голову, ещё не все сады отцвели. Их густые, покрытые белой кипенью ветви разносят приятный аромат. В каждом цветке трудится, собирая дань, пчёлка. В садах и на отдельных деревьях, на луговых и степных цветках слышится сплошное гудение...
— А на «У-2» я так и не поднялась, — нарушила течение мыслей Нина. — Меня всё ещё не покинуло желание оторваться от земли хотя бы на несколько минут.
— В этот раз обязательно поднимемся, теперь у нас новый, свой самолёт — «АН-2» называется. Поднять может сразу двенадцать человек, сидишь как в комнате и трясёт меньше.
— Лучше, чем «У-2»?
— Нет, первый был во много лучше, видно больше и вообще интереснее: двигатель сверху, кабина открытая, в любом месте можно вывалиться с парашютом. А здесь плохо. Кругозор невелик, только то, что видно в иллюминатор, выйти вовсе нельзя... Заговорились мы, вон куда ушли, даже хат не видно. Скоро станет темнеть, иди, дальше пойду один. Мать волноваться будет. Заскучаешь или будет так, что время некуда использовать, приходи к нам, у нас весело.
— Не знаю, Андрей, может сам придёшь. При случае заходи, я дома всегда. Если выдастся очень жаркий день, иди на речку, место знаешь.

 

III

Зарубин посмотрел вслед удаляющейся девочке и подумал: «Нет, не подросла она за лето. Уже и зима прошла, а какая она ещё маленькая». В горле почувствовал что-то горькое. Прошло без малого девять месяцев, проведённых за партой, а пришло время, их будто не было. С такими отвратительными мыслями зашагал вперёд. До темна надо было пройти километра три по деревенским меркам, по прямым дорогам. Но каждому известно, прямых дорог нет, вечно они петляют, извиваются, стараются запутаться так, как запутана жизнь, наконец, заканчиваются там, куда устремляешься.
Южные ночи наступают внезапно, светит солнце и на улице светло, а едва спрячется за еле видивмый острый шпиль синеющей горы, спустя полчаса рядом стоящего человека не видно. Пройдёт ещё несколько минут — из редких, отдельно мерцающих звёзд будто родятся другие, небо окажется сплошь усыпано будто майскими светлячками яркими мерцающими конопушками. От этих микросветильников, в любое время года, когда дружно засветятся, видна на дороге тень не только человека, даже самого маленького деревца. В такую пору поневоле увидишь, как то тут, то там сорвётся уставшая звезда, полетит вниз к земле, оставляя за собой длинный фосфорический след. Не всякая достигает её поверхности. «Чья-то жизнь оборвалась...» — говорила бабушка, когда Андрей был ещё совсем маленьким, верил ей, помнит не только каждое слово, но и её голос. Нет уже бабушки, нет деда, его-то Зарубин помнит слабо: хрипловатый грубый голос, обгоревшую курительную трубку, чёрную неухоженную с редкими волосами бороду да окрашенные табачным дымом, торчащие вперёд усы. В селе говорят, был очень религиозным, в три года один раз ходил даже в Иерусалим, паломничество совершал пешком — дабы замолить грехи, воротиться домой прощённым и снова два года жить припеваючи: ловить в Дону рыбу, курить трубку, ну и вдову навестить, жившую неподалёку. Те грехи, которые причитались ему, делили поровну, свою часть, уже известно, он оставлял в Иерусалиме, а Авдотья Васильевна в давности родила Плутёнка, а теперь отговаривалась: «Нет в этом греха, скоро грядёт конец света, всем наши стыды сверху положат...» Бабушка деду перечить не могла. Кто знает, сколько они так прожили? Прах бабшки покоится в саду недалеко от того места, где некогда стояла хата, доставшаяся от них Андрею, а дедушка так и сложил грешную голову в паломничестве, тело его не известно где, может быть, в степи растерзали голодные дикие звери или смерть принята от злодейской руки и чьими-то добрыми руками заботливо захоронено если не по христианскому обряду на неизвестном кладбище, то в чистом поле зарыто. Про то несмышлёный мальчик ничего не узнал.
Впереди видна старая ветряная мельница, а это значит, сразу за деревней начинаются колхозные угодья.

И.И.Ляхов. Ветряная мельница.

Добравшись без приключений, Зарубин застал конец собрания. Решался вопрос о проведении сенокоса.
— О-о! Товарищи! Нашего полку прибыло, теперь на сотню женщин шесть мужиков. Очень кстати, молодец, что пришёл. Мы ждали завтра... Нынче каждый человек на счету. Хотя у нас пожарное положение, но сразу скажу, в это лето тебе не придётся с нами работать. Мы вот тут подумали и сообща решили. Мужиков подходящих нет, одни старые, вы ещё малые, а те, что есть, сразу двух в армию на службу готовим. Так вот, с завтрашнего дня начнёшь стажироваться на тракторе с Виктором Остриковым. Парень он хороший, подучишься, а там пошлём на курсы...
Всерьёз или в шутку говорил Ефим Тимофеевич, Андрей не понял, но председатель продолжал:
— А теперь выкладывай, с чем пришёл?
Зарубин ожидал вопроса. По окончании учебного года свой табель успеваемости приносил ему, учился на содержание колхоза, понимал, время зря не просиживал, работал и учился на отлично. Как всегда, и в этот раз порылся в портфеле, протянул свой табель, или, как его ещё называли, «ведомость».
— Как всегда, вся пятёрка! — сказал всем и потряс листком в воздухе.
— Я тоже хочу что-то сказать. Можно, Ефим Тимофеевич?
— Конечно, можно, говори всё, что есть. Мы ведь живём на равных правах. Ценное занесём в протокол, необязательное намотаем на ус, всё равно умнее не станем. Чем есть из кружки, возьмём тарелки, ты понял смысл?
— Честно — нет. Хочу сказать не для протокола. Не понял вашего юмора, вы говорили всерьёз или в шутку — о тракторе?
— Какая уж тут шутка, есть-то всего три машины. Вместо девяти человек у нас два — и эти получили повестки. Кто будет убирать хлеба?
— Так в чём дело? Всё, что у нас есть, я могу один осилить. С трактором знаком с прошлого года, не зря же с Васькой Лапшовым проводил ночи напролёт — день молотили, ночью готовили к следующему дню. С двигателем справлюсь, перетяжку сделаю, запустить мотор будет тяжело. После замены вкладышей рукоять тяжело поворачивается. Так я же буду пока не один.
— Дядя Вася-то мне и порекомендовал тебя, придётся ему премию дать. А без разрешения директора МТС на трактор посадить не могу. Работай пока с ребятами, через две недели поедешь в город. Сейчас директора нет, с тобой некому заниматься, но будь готов — в любой день тебя могут отозвать с поля.
Две недели Андрей работал на покосе, косил сенокосилкой, где не развернуться трактору брал косу, махал наравне с женщинами. Вначале уставал, потом перестал обращать внимание — косил дальше. Но и в эти минуты и часы Нина не выходила из мыслей.
«Как быть с самолётом? Пообещал, а вон что снова получается... Надо как-то её предупредить.
Закончились две недели.
Отъезд намечался на завтра, но никто не напоминал о завтрашнем дне. Проснулся ни свет, ни заря, сколько ни барахтался, снова заснуть не мог. Откуда столько мыслей — и положительно приятных, и отрицательно кошмарных! Без того короткую ночь отдохнуть не дают. Взяв косу, Андрей отправился на дальний лужок, ещё в прошлом году засеянный люцерной и клевером. По решению бригадира, сегодня его надо скосить, за день скошенное сено подсохнет, вечером собрать в стог.
Утренняя роса обожгла босые ноги. Завернув до колен штаны, по мокрой траве зашагал напрямик к кургану. Сон стряхнулся окончательно, тишина навевает тоску, мысли не покидают класс, школьный двор, голоса ребят и робкую со всеми — свободно чувствующую с ним — Нину. Отработал весь долгий день с двумя перерывами, усталости не чувствовал или её не было.
Сначала работал один до той поры, как появилась бригада. Позади него была устелена ровными рядами большая площадь луга.
— Да тут нам делать нечего, к вечеру он один управится. Смотри, сколько навалял! — пошутила Анна Сорокина. — Садись, позавтракай да отдохни немного, мы подменим. Завтрак я принесла, возьми в узелке.
Ел без аппетита, что-то тревожило душу. Неспокойное настроение держалось до конца дня. Уже в сумерках приехал на жеребце, запряжённом в председательскую бричку, Ефим Тимофеевич.
— Надеюсь, ты готов? Помнишь, о чём говорили?
— Помню, только я бы и так, без документа поработал.
Зарубин покорно сел в бричку и был доставлен к сторожу Андрею Фёдоровичу. Кое-как поужинал, поболтал немного, Андрей Фёдорович ушёл проверить, всё ли в порядке в его владениях. Маленький Андрей уснул на длинной скамейке, достававшей от одной до другой стены сторожевого дома. Казалось, только сомкнулись глаза, а сторож уже толкает, сам с собой говорит:
— Ой! Это же мне! — спохватился Зарубин, вскакивая со скамьи.
— Ну и уснул же ты, будить было жалко, да пора, за тобой приехали, вставай.
Андрей Фёдорович — тёзка, и до последнего дня был закадычным другом отца Андрея Зарубина. Родились в одну ночь в конце прошлого, девятнадцатого века, батрачили у пана Сидашова. Началась империалистическая война — вместе в один день призвались в шестнадцатом году. Частые мордобои и наказания заставили прикончить фельдфебеля и перейти на сторону большевиков. Накопленная ярость, вызванная усопшим фельфебелем, помогла гнать оборотней от Ельца до Перекопа — это же расстояние тащили за собой шестидесятипяти дюймовую пушку. Покончили с белогвардейщиной, гоняли по украинским степям, а позже — почти дома, по донским — банды Каледина, Маруси, Махно и была ещё банда Семёнова, всех покончили. В двадцать первом возвратились, в один день и в одной церкви обвенчались, стали налаживать жизнь. А тут снова. Хасан, Халхингол... Война не такая, как прошедшая, а людей всё-таки убивали. Как ни убавлялся русский человек, всё же победил и в этой передряге. Почему бы не отдохнуть? Неймётся человеку, начал успокаивать бело-финнов — и туда не опоздали, снова были вместе до последнего дня, возвратились, к тому времени родилось у каждого по девочке, росли без отцов, встретились в сороковом. Дочери уже невестами стали, разумеется в шестнадцать лет трудно назвать почти незнакомого человека папой.
Не успели привыкнуть ни дети к отцам, ни отцы к детям, грянула ещё одна война. Снова друзья отправились в бесконечную путь-дорогу. У Зарубина-старшего родилось к тому времени ещё два ребёнка: девочка и мальчик — названный именем друга отца, Андрей. У Андрея Фёдоровича росли ещё две девочки. Уходя оба прихватили с собой старших дочерей, повезло одному — возвратился Андрей Фёдорович и дочь Полину Андреевну сохранил. Не повезло Зарубиным. Проводили шесть — не вернулся никто. Последнее извещение получили от старшего Зарубина: «Погиб геройски. В боях за Берлин...»
Уже два с половиной года два Андрея живут под одной крышей. Старший привязался к младшему, относился к нему с отеческой заботой, говорил, что очень похож на отца...
Сидя на скамейке, Зарубин не мог открыть глаза. Андрей Фёдорович продолжал трясти заросшую куделью нечёсанную голову. Когда удалось открыть глаза, появился слух. У избушки фыркала полуторка: не выключая двигателя, шофёр ожидал пассажира. Времени на сборы много не требовалось, Андрей тут же вышел на улицу. У кабины стоял Ефим Тимофеевич. Поздоровались.
— Времени нет, дел много, к ночи надо возвратиться. Вернёшься к началу учебного года, постарайся не подвести в моём лице весь колхоз. Характеристику даю тебе очень хорошую, — сказал председатель. — В этой командировке всё будет зависеть от тебя, оценка будет по работе.
— Я готов. Думаю, что не подведу. Может, приеду раньше.
— Раньше не получится. Вид у тебя не горожанина. Одежда в кузове — принарядись, там же ботинки. В городе босиком не ходят.
— К кому обратиться, когда приеду в город?
— Вместе поедем, ты ещё несовершеннолетний, сдам в руки кому надо.
Андрей, одетый просто, но обновлённый, через несколько минут сидел в кузове полуторки. Чувствовал себя в городской одежде неуютно, ботинки сковывали ноги, не знавшие обуви, воротник давил шею. Здесь привык в любую погоду бегать босиком даже по снегу и, несмотря на бедность, никогда не болел. В летнюю пору ноги до колен покрывались грязью, трескалась кожа, щипала роса. Сейчас непривычные к обуви ноги лежали будто в печке.
Шофёр выруливал на дорогу, готовый дать газ и помчаться по извилистому шоссе на север. В это время из избушки выбежал сторож.
— Стой, Павло! — закричал так, что полуторка дёрнулась в судорожном прыжке, остановилась. — Пусть парень возьмёт портфель с собой. Посмотрел — там книги, тетради, может, захочет почитать или понадобится что, напишет, пришлёт почтой, а мы сообща подумаем, как и чем помочь.
— Андрей Фёдорович, я хочу сейчас пару слов написать, подождите, дядя Павел. А вы пойдёте домой, занесите в дом Ткаченко, немного не по пути, но иначе предупредить не смогу.
— Сделаю, да и тут крюк небольшой, зайду.
Зарубин вырвал из тетради листок и написал:

Нина, и в этот раз не получится, в колхозе меня
всё лето не будет, где остановлюсь, пока не знаю.
4 VI-49 — Андрей

— Вот, Андрей Фёдорович, если не будет времени сегодня, занесите завтра.
— Сегодня отдам, а кому? Девочке или её матери?
— Кто будет дома, можно оставить в двери.
... Маленькая полуторка взвыла, подняла облако пыли, вырулила на шоссе, ведущее в бесконечность. Колхозная сторожка с выстроившимися в ряд деревянными амбарами быстро удалялись. Уменьшался силуэт Андрея Фёдоровича. Будто сгорбившись, он опёрся на палку и смотрел вслед вьющейся струйке пыли.
Какие мысли таил в себе этот прошедший огни и воды человек?.. Он долго стоял не шелохнувшись, покуда мог видеть Андрей.
Машина, бежавшая по прямому шоссе, будто завернула за угол, зафыркала громче, выше поднялось облако чернозёма. Исчезла колхозная сторожевая изба, ряд деревянных амбаров и сгорбившаяся одинокая фигура Андрея Фёдоровича.

 


Книга первая, часть 3