VVVasilyev@...
Книга первая, часть 2

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

I

Открылась ровная без конца и края степь. Сердце Андрея сжалось в скорби. Казалось, чего жалеть, ни кем не связан, никто не волнуется, какая беда ни случится, всё его поделить не с кем. А пойди-ка! Хоть временно расстался, с кем вырос, где вырос — вскормила его именно эта степь, эти люди, бывавшие подчас строгими, подчас ласковыми, а в трудное время готовые разделить участь поровну, — об этом и затосковал Зарубин в ту минуту, когда скрылось за поворотом родное селение вместе с Андреем Фёдоровичем. Видно, в природе так устроено...
«Как далеко можно ехать?»
Ещё вчера рассуждали с Ниной, что небо лежит краем на той горе, где гаснет солнце. Сегодня горы уже не видно, а конца всё нет, чем дальше едем, тем выше небо. В этой безлюдной степной пустыне можно за просто так Богу душу отдать, а посмотришь на её выгоревшие травы, засохшие на солнцепёке цветы, — красиво, за жизнь цепляется самый равнодушный человек. Под колёсами шоссе. Оно приведёт куда нужно.
По обочинам с обеих сторон разметались усики овсюка, горькой как белена полыни, чертополоха. Кто не отведал и не почувствовал запаха полыни, не сможет представить прелестную картину степи. Два часа катит полуторка напрямик — ни кола, ни двора по пути, гуще заросли обочины полынью с её узкими белёсыми листьями, резче почувствовался горьковатый её запах, выше поднялись коричневые стебли чернобыла, похожего на полынь, только цвет другой. Желтеют мелкие цветы адоньи, сходством так же не уступающей полыни и чернобылу, а запах резко отличается от обоих — аромата больше. По утрам, вечером и перед дождём смешиваются сотни запахов. Не выросший в степи человек зачастую не выдерживает, заболевает, долго приучает свой организм, когда приучит, после никакой климат не страшен.
Степь кажется необитаемой, но это на первый взгляд. Она так же густо заселена, как любой населённый пункт заполнен людьми. Прямо из-под колёс выныривают и юркают в заросли испуганные шумом мотора пятнистые суслики, вечно заботливые, куда-то спешащие, но это их подвижность. Они передвигаются так, как передвигаются люди: вечно бегом и никуда не спеша, бегут к своей норе, вырытой в земле вертикально, выгрузят из защёчных мешков зимний запас, вылезут на солнышко и часами стоят столбиком, думают свою бесконечную думу. Увидев опасность, суслик тут же нырнёт в нору. Врагов у сусликов, как у других грызунов, много, включая человека — их ценный мех ценится недёшево, — но и вреда творят они немало. На зиму одному нужно заготовить более восьми килограммов пшеницы.
Населяют степь не только суслики. Есть молчаливые неповоротливые хомяки, полевые хорьки, а мышей не счесть. Хоть истребляются в день тысячами, но уменьшаются мало. Не боятся надвигающегося гиганта, разбегаются с дороги только тогда, когда колесо вот-вот наступит и вдавит в твёрдый накатанный грунт. Андрей снял одежду, солнце жгло так, даже встречный ветер обдувал будто из горячего самовара, а хорьки, хомяки и суслики жарились в меховых шубках.
В степи по-прежнему пусто, солнце выходило в зенит, человеческим духом даже не пахло. Кругом просматривается ровная, как крышка стола, равнина. Километров за пять можно различить самый маленький предмет, самый маленький стожок, а они были видны, хотя неизвестно откуда взялись. День сухой, жаркий, слепящее солнце жарит словно в жаровне. Ни клубящегося пара над землёй, ни плотной воздушной дымки... Бело как в песчаной пустыне, к полудню всё живое будто вымирает, только изредка пролетит с раскрытым от перегрева клювом степняк орёл да проверещит над головой высоко парящий коршун, высматривая зазевавшуюся добычу.

 

* * *

Степь. Ровная, пустынная, ни встречного, ни послеидущего транспорта не видно. По безлюдной пустыни катит, нарушая покой и тишину, маленький полуторатонный грузовичок. Солнце из зенита вышло на вторую половину дня. На пути стали попадаться маленькие, с несколькими куренями хуторки. Ветхие соломенные крыши в некоторых местах провалились, сквозь чёрные дыры зияли, словно рёбра, тонкие облупленные стропила. На первый взгляд, несведущему человеку дома могли показаться заброшенными, а всё когда-то живое вымершим от холеры или чумы. Но Зарубин увидел в неогороженном дворе несколько копошившихся бабёнок в изрядно потрёпанной одежде да голышей-мальчишек, играющих с резвящимися козлятами. Участки, также неогороженные, густо примыкали один к другому, межи меж ними проложены в виде канавок, но для домашних животных это не преграда. По огородам часто шныряли овцы, козы, иногда зайдёт корова, перехитрив хозяйку, дремавшую перед дождём. Животные доставляли себе удовольствие, лакомясь молодыми высокими стеблями кукурузы, а меж хозяевами вспыхивает поножовщина. Небольшие, в несколько соток участки разрабатывались вручную, лопатами, начинались от порога и тянулись на несколько саженей в длину и ширину. Вместо оград к небу поднимались ещё не расцветшие подсолнухи. Почти рядом, по краям участков хозяйки позволяли вырастать крапиве, белене, волчатнику и другим высокостебельным растениям — это похоже что-то вроде плетня.
Жить в таких условиях трудно, особенно там, где нет ни деревца, ни куста, ни чего-либо, что задерживало бы разгуливающийся порой до урагана ветер, сохраняло бы в безводье скудное строение от огня. И в этих условиях жить приспосабливаются. У каждой стены выложены с вентиляционными отверстиями, сформованные в специальных формах коровьи кизяки, смешанные с мелко дроблённой соломой, кукурузные и подсолнечные стебли, высушенные за лето на солнцепёке, стога соломы и даже некоторые крупные корни культурных растений, — всё это сгорает химой в русских печах для приготовления пищи и обогрева «теремов», принадлежащих русским «боярам», строящим светлое будущее — Коммунизм, а пока живущим в освещаемых керосиновыми лампами тёмных светёлках. На кизяковом огне приготовленная пища немного горчит и попахивает дымком. Это с непривычки. Стоит немного пожить, принюхаться да притерпеться, всё станет вкусным и питательным.
Хуторок медленно проплыл с левого борта. Снова открылась безлюдная степь с четвероногим и пресмыкающимся населением. Жара усилилась. Перегретый двигатель чихал и отфыркивался, рвался изо всех сил вперёд, оставляя чёрное облако пыли. В какую сторону ни повернись, отовсюду лицо обжигал горячий поток воздуха. Умытый утром, Андрей походил на отработавшего целые сутки кочегара: загорелое лицо покрылось толстым слоем пыли, загар посинел, лицо и обнажённое тело стали синими, сравнивался больше с эфиопом, чем с донским казаком, не стал походить даже на славянина. Рубашку с изрядно выпачканным воротничком догадался сунуть в портфель, но куда сунуть тело? Несколько часов отмывания понадобится на то, чтобы обрести прежний вид. На ровной глади вдали показался тёмный холмик, плывущий навстречу, медленно увеличивался, через некоторое время Зарубин рассмотрел дерево. Поравнявшись, полуторка вырулила на обочину, медленно остановилась, мотор чихнул, застонал и затих.
Набежавший ветерок отнёс поднятую пыль в сторону. Чёрное густое облако отползло на запад, медленно оседая на зеленеющую траву, и совсем исчезло в нескольких метрах от машины. Распахнулась дверца. Из кабины легко, по-молодецки выскользнул Ефим Тимофеевич. С другой стороны кабины показалась голова, затем обутые в фетровые сапоги ноги, тёмно-синие галифе, наконец весь шофёр с коротеньким изжёванным мундштуком папиросы «Ракета» в зубах, одетый не по сезону. Но, очевидно, ему — что хомяку не мешала меховая шубка.
— Не запылился, пассажир? — спросил Ефим Тимофеевич Зарубина.
— Зубы вроде блестят, — опередил шофёр.
— Выбирайся, сделаем передышку. У дерева родник, принеси воды, остынем, подзаправимся, двинем дальше. Осталось немного...
— Разве в такой пустыни ещё есть родник? Значит вода должна вытекать, образовывая маленький ручеёк. А по географии известно, что самый маленький ручеёк впадает где-нибудь в большую реку или озеро, где можно искупаться, — рассудил Андрей. — У воды селятся люди, можно заключить — до города действительно недалеко.
— Ты прав. Не зря на уроках просиживаешь, — заметил шофёр. — От этого дерева до Азовского моря — восемьдесят километров.
— Если ехать вон туда, — поддержал шофёра Ефим Тимофеевич, показывая рукой на юго-восток.
— А куда мы по географии едем? — спросил Андрей.
— Мы едем на северо-запад, — пояснил Ефим Тимофеевич.
Андрей взял ведро, подвешенное под кузовом за крепёжный крючок, босиком побежал, разминая ноги, по подсыхающей траве к дереву.
Как зачарованный, Зарубин смотрел на широко разбросавший густые зелёные ветви, крепкий, с толстым стволом дуб.
«Как он здесь оказался? Может, этот родник породил и вспоил его своей водой несколько сотен лет назад. Много, должно, помнит, всякие блудные люди находили здесь приют, сложили песни. Наверное, о нём сочинил прохожий живущую до сих пор «Среди долины ровныя».»
Пока Андрей ходил за водой, Ефим Тимофеевич с шофёром собрали всё, что могло гореть, нарезали большими кусками мяса, прихваченного с собой, — это многие так делают, когда уходят далеко от дома, — и сделали что-то вроде шашлыка. Обмытый, посвежевший, Зарубин принёс воду. После обеда и короткой передышки шофёр вылил из канистры в бак грузовика бензин, в радиатор вылил остатки воды. Машина снова будто отдохнувший рысак побежала по степи. Мотор не чихал, не фыркал, ровно без вибрации и тряски вращал колёса, с завыванием мчал вперёд, по-прежнему поднимая тучи пыли. Жара не унималась и к заходу — встречный ветер не охлаждал тело.
— Жарит не меньше сорока, — мысленно произнёс Андрей, подставляя лицо встречному ветру. Солнце клонилось к вечеру, когда стали попадаться сначала редкие, потом чаще и чаще, селения. — Должно быть, пригородные, — снова мелькнула мысль. Выбеленные стены хат с соломенными крышами не исчезали, чаще и гуще теснясь одна к другой. Наконец задохнувшийся грузовичок въехал в какие-то настежь открытые ворота. За воротами начиналась свалка машин. У самого забора из колючей проволоки — ровным строем сельскохозяйственные комбайны «СК-4», вторая колонна «СК-6». За ними тракторы: «ЧТЗ-С-65», «Нати-49», «КД», «КДП», «ХТЗ», «У-2»... Так длилось бесконечное кладбище. Но всё было расставлено в строгом порядке, ко всему свободный доступ, чистота. Отдельно также в строгом порядке стояли машины, подлежащие ремонту. Пробежав по коридору выстроившихся машин, полуторка остановилась на большом пустыре перед домом, выстроенном из хорошего кирпича, крытого шифером, с вывеской на стене: «Управление МТС районного сельского хозяйства».
Выйдя из кабины, шофёр открыл капот, стал проверять двигатель. Председатель с Андреем вошли в дом.
Подожди здесь, я скоро, — попросил Ефим Тимофеевич Андрея и коротко обратился к секретарше: — У себя?
— Ждёт, проходите.
Ефим Тимофеевич скрылся за дверью директора. Зарубин, не чувствуя домашнего уюта, застенчиво подперев дверной косяк, остался ждать своего начальника.
— Присядь, долго придётся стоять, — сказала девушка. — К нам работать или по другим делам?
— Ещё не знаю, — пролепетал Андрей. Сесть отказался, да и ждать долго не пришлось, отсутствие председателя длилось несколько минут. Распахнулась дверь, вышли Ефим Тимофеевич и директор МТС — Георгий Сергеевич Рагозин.
— Это тот мальчик, — сказал директору председатель, затем обратился к Андрею.
— Отныне это твой начальник, с кем тебе жить дальше, определит он и на работе, и дома. Все требования и поручения выполняй бесприкословно, с жалобами, если будут, обращайся к нему в любой день, в любое время. Завтра назначит тебе начальника, а тот кому-то поручит тебя. Повинуйся только своему начальнику и директору. Усвоил?
— Да, — коротко ответил Андрей.
— У вас, Георгий Сергеевич, чего-нибудь есть?
— Ничего пока сказать не могу, поработаем, посмотрим. Рабочий день с 9 утра. Ждём.
— Ну что ж, — заговорил вновь Ефим Тимофеевич. — Возьми деньги, на питание до конца месяца хватит, далее будешь зарабатывать сам. Это разрешение на жительство, общежитие у вокзала — сразу за переходным мостом, там же столовая. Ну, иди, Андрей, будем ждать. А нам надо ещё кое-что получить, да к утру добраться домой.
Выслушав наставления Ефима Тимофеевича, Зарубин пошёл искать общежитие, а шофёр, оставшийся с машиной, тем временем взваливал в кузов бочки с горючим и ГСМ. Взойдя на мост, Андрей увидел, как маленькая полуторка, взвихривая пыль, помчалась в обратный путь. Стоя на мосту, оставшийся один мальчуган провожал её взглядом. Второй раз за день у него сжалось до неприятного сердце. Теперь он совсем один среди чужих незнакомых людей. Нужный дом нашёл невдалеке от вокзала, паровозные гудки быстро рассеяли чёрные мысли. Особое внимание привлёк маленький, почти игрушечный, с высокой чёрной трубой паровозик «ОВ», непрерывно снующий взад и вперёд таща за собой вагон, платформу или цистерну, нарушая привокзальную тишину непрерывными, раздающимися на высокой ноте гудками.

Городок, по сравнению с тем селом, где живёт Зарубин, небольшой, но глазами охватить невозможно. Далеко, на много километров раскинулись улицы, переулки и площади — на одной из них он стоит. Город тихий. Шумом можно назвать нескончаемый перестук колёс, вагонных колёс прибывающих и отбывающих пассажирских поездов. Люди спокойные, передвигаются неспеша. В нескольких метрах от здания вокзала раскинулись торговые ряды колхозного рынка. Мест немного, а желающих реализовать свою продукцию гораздо больше. Те, которым не хватает за прилавками мест, расположились прямо на земле, зазывая покупателя купить ведро картошки, сушёной вишни, солёных огурцов, капусты... Надо сказать, рынок богатый. Чего только нет: хозяйственные товары, сапожные и всякого рода гвозди, обувные колодки, подковы, косы, серпы, — много всяких товаров, завезённых из деревень и крупных городов как России, так и Украины. С раннего утра до позднего вечера слышна многоязыкая речь съезжающихся продавцов из Казахстана, Кавказа, Крыма, приграничных с Украиной городов: Ворошиловграда, Старобельска, Донецка, Купянска, Белгорода, Харькова, Алексеевки, Никитовки и ещё многих других. Купить, как уже известно, можно всё. Здешние кустари на глазах покупателя изготовят качественно ваш заказ. Посмотреть чуть правее от вокзала — виден огромный двухэтажный дом торговли, ещё правее — напротив вокзала — многочисленные киоски, продажа газет, журналов, другой литературы, тут же можно неплохо перекусить, выпить и покурить. Ещё чуть в сторонку — радиомагазин, где всегда предложат от самого мизерного винтика до самой крупной детали вплоть до любой марки приёмника того времени. Между домом торговли, влево к большому деревянному зданию с надписью «Тир», почти по кругу ещё три павильона: в одном из них мужчинам делать нечего. Два другие служат для украшения: серьги, браслеты, — в общем, можно подобрать хороший набор подарков.
Сооружения образуют большой замкнутый круг, в центре круга большая площадь. По самому центру расплескало позеленевшие воды огромное озеро, похожее на миргородскую лужу. Лужа необитаема. Затхлая, покрытая ряской вода издаёт тошнотворный запах под нещадно палящим солнцем. За день вода нагревается чуть не до кипения, поэтому за ночь не успевает охладиться, и последняя лягушка квакнула от удовольствия ещё в апреле месяце, выбралась на берег, обнесённый чёрной тлетворной жижей и навсегда покинула городскую прописку. Но это не значит, что лужа совсем заброшена. Иногда тёмным вечером тишина нарушается плеском воды. Это не русалки выходят погреться при лунном свете! Это подгулявший запоздалый казачок возвращается от вдовы-казачки и идёт прямиком, чтобы сократить путь, а заодно убедиться, правду ли говорят: «Пьяному море по колено». — Нет, чуть выше пояса. Вот он с трудом выбирается на разжиженный зелёной ряской берег. По издающемуся запаху, не видя идущего, можно определить местонахождение блудного сына.
Так вообразил Зарубин местоположение и значение этой достопримечательности, возвращаясь к вокзалу. Город означает огромный железнодорожный узел. Пассажирские и грузовые поезда отсюда расходятся во все направления: в Прибалтику, на Украину, Сибирь и Сталинград, в Грузию и Казахстан, Мурманск и Воркуту... Город с пригородами обслуживается автобусами и авиалинией. Для удобства пассажиров и чтобы не мешать торговле, автобусы расстанавливаются вокруг той же миргородской лужи, пестря надписями на бортах: «Уразово», «Вейделевец», «Луговое», «Осколец»... Кирпичных зданий во всём городе мало. Если они есть, то только административные, а в основном, как везде, глиняные мазанки, крытые по-деревенски, камышом и соломой. Под стрехами жужжат дикие пчёлы, во дворах, обнесённых высокими деревянными позеленевшими от времени заборами лают собаки, мычат коровы, лишённые пастбищ, кудахчут куры, — по своей деревне Андрею можно не скучать! Её напомнит каждый дом, да и люди похожи на деревенских.
Это большое селение получило статус города в конце прошлого, девятнадцатого века, когда открылось много предприятий. Горожане заняты выработкой лёгкой промышленности, на табачной фабрике, сахарных и винных заводах, хлопчатобумажных и трикотажных фабриках. Есть мельница, крещённая именем владельца — Ив́анова. Она не только размалывает муку, но выполняет ещё целый комплекс работ: прядёт нитки, пилит доски, ткёт полотно, печёт хлеб и делает хмельную брагу. В 1916 году её владелец сбежал от Советской власти в Париж. Мельницу оставили. С тех пор её жернова, приводимые в жизнь исключительно одной водой, безотказно служат людям: кормят, одевают и поят хмельной брагой.
Автобусы, какого бы маршрута ни были, с площади выруливают к дому торговли, заворачивают за угол, выходят на улицу Центральная, затем вправо и исчезают за зданием зернохранилища (элеватором). Андрей осматривал противоположную, левую сторону. Туда ни автомобили, ни автобусы не ходят.
В нескольких сотнях метров город разделяет на две части река. Левый её берег крутой, возвышается порой более десяти метров, а от его кручи будто в продолжение высится гора — та самая, с острым шпилем, за который прячется солнце. Так близко Зарубин её не видел. На вершине горы, сколько охватывает зрение, снова равнина. Там и расположился настоящий, старый город, куда мы ещё вернёмся.
Правый берег отлогий. По нему тоже выстроились в ряд магазины, киоски, лотки и ещё один колхозный рынок со всякой всячиной от пирожков и скобяных изделий до живых телят и коров, всё можно купить и на что-то сменять. Здесь больше тишины. Вдали от вокзала даже паровозные гудки слышны приглушённо. Громыхания колёс вовсе не слышно.
Эта часть города, что расположилась на горе, более старая. Здесь всегда царит блаженная тишина, спокойствие, никто никуда не торопится. Да как и торопиться? Поднимешься на шестьсот метровый склон — вряд ли разбежишься после такой прогулки. Потому и непохожи местные, коренные горожанки на женщин, которых привык видеть Зарубин: высокие, мускулистые, стройные, все с большими как мячики грудями, в три-четыре раза большими, чем у степных женщин.
Не всегда в старой части города царит кладбищенская, сонливая тишина. Изредка, по праздникам названивают церковные колокола. В центре города некогда легко и высоко взметнулись купола не менее старой, изначальной церкви. На обширной площади возвышенного места архитектурный ансамбль просматривался издалека. Теперь на площадь надвинулись современные многоэтажные дома, надвигаются почти вплотную на ограду. Из-за высоких стен торчит золочёная маковка с крестом. Между стен зданий реже слышится приглушённый стон колокола. — Давно, ещё в допетровские времена, появился в глухом лесу опальный князь под фамилией Вилюйский. Он поменял польскую фамилию на русскую, взявши замуж княгиню Алексееву. Надо было венчаться. Но ни церкви православной, ни католического костёла не было. И собрал несколько человек из собственного окружения и сам трудился вровень с чернью: корчевал пни после вырубленного леса, копал з́аступом землю. Строился храм. С невестой же возник спор, что сооружать, православный ли храм или костёл. И уступил жене взамен на её фамилию. Так стал он князем Алексеевым. Произошло венчание в 1599 году. Два года спустя молодая чета принялась воздвигать княжеские палаты, рождались дети. Первым родился сын, получил графский титул, женился, отделился от отца, получив двести тысяч гектаров леса. И раскинул свои шатры за двести пятьдесят пять вёрст к северу, зажил с графиней Никитиной, жили много лет. Теперь от них остались города районных значений — Алексеевка и Никитовка. А самих их неизвестно какая постигла судьба...
Несмотря на церковный звон, город зовётся атеистом в народе, да и сейчас прозывается безбожным. Более чем на полуторамиллионное население (конечно, включая пригороды) действует одна церковь. Княжеского особняка не сохранилось, а память о нём ещё разливает приглушённый серебряный перезвон, донося до нас загробные голоса наших предков — может быть, тогда, молодыми, неоднократно стоявшими или, того лучше, с кем-то гулявшими на этом месте.

 

II

Осмотревшись, Зарубин пошёл в общежитие. Толкнулся в дверь. Оказалась закрытой. Толкнул сильнее — не открылась, решил, что никого нет. Сел на ступеньку лестницы, ведущей на второй этаж, и стал ждать.
Кто знает, сколько бы просидел, если бы дверь случайно не открылась изнутри. На пороге появился здоровенный парень. До преклонных лет ему далеко, но наверное лет за тридцать пять будет. Румяное лицо светилось мальчишеской озорной улыбкой.
— Тебе кого, парень? — спросил незнакомец, не выходя за порог.
— Жить буду здесь. Толкнулся — она не открылась. Вот, сижу жду.
— Откуда же ты, кто тебя сюда послал?
— Приехал из колхоза имени Ворошилова. Сюда послал директор МТС Рагозин. Жить буду всё лето.
— А разрешение есть?
— Какое? — не понял Андрей.
— Ну, справка на жительство, бумага от директора, — не унимался незнакомец.
— Есть.
Зарубин достал рагозинскую бумагу и протянул парню.
— Это к коменданту. Мы тебя возьмём к себе. Комендант живёт в следующем подъезде, квартира двадцать восемь, тоже закрыта. У двери вот такая кнопочка, нажми её и держи, пока кто-нибудь выйдет. Получишь на чём спать, скажи: ребята просят, чтобы ты жил в шестой квартире. Запомнил?
— Скажу, — буркнул Андрей, направляясь к выходу.
На нужной двери Андрей нажал кнопку звонка, держал до тех пор, пока не появилась насмерть перепуганная, лет двадцати восьми — тридцати женщина. Искажённое от испуга лицо выровнялось, стало симпатичным и добрым. Окидывая пришельца умным взглядом, спросила:
— Вам кого?
— Коменданта, — робко ответил Андрей.
— Как ты меня перепугал, разве можно? Такой учинил трезвон, будто случился пожар. Какие у тебя к коменданту дела?
— Вот. Парень из соседнего подъезда сказал — это вам.
Девушка помогла новичку устроиться, расставила кровати так, что всем было удобно. День был для Зарубина трудным. От недостаточного отдыха ночью и длительного путешествия днём валился с ног. Можно было прилечь отдохнуть до утра, да не тут-то было. Ребята решили познакомиться, сказали, что спать ещё рано.
— Меня зовут Алексей, — отрекомендовался уже знакомый нам здоровенный парень. — Кулинич — это моя фамилия. А это Гена, Соловьёв. Как зовут тебя?
— Мама Андреем назвала, дала фамилию, Зарубин.
— Сколько же тебе лет и что будешь у нас делать? — спросил Кулинич, оказавшийся дотошным и любопытным.
— Подучусь вождению трактора и поеду хлеб убирать. А лет мне немного, перешёл в четвёртый класс. Правда, со школой немного опоздал, но большой помехи нет совмещать работу и учёбу. Думаю, справлюсь.
— Тракторист из тебя получится, очень ты образцовый парень. Думаю, что хорошим механизатором будешь и станешь образцовым трактористом.
— Каким смогу, других пока нет.
— Справишься с работой? Знаешь, сколько потребуется силёнки, чтобы работать на наших машинах? — рассудил молчащий Гена Соловьёв.
— Поест манной каши, двигатель сам заработает, — вставил Кулинич.
— Вы же справляетесь, наверняка скоро уедете по домам, — возразил Андрей.
— После таких работников не скоро увидишь дом, впору собрать по полям технику — разрываются чуть не пополам. Один соберём, пять притащат.
— Бывает, — согласился Андрей. — Техника не новая, многие машины старше вас, а капитального ремонта не проводилось со дня их рождения. Вышедшие из строя детали не заменяются, ставим со списанных. На них далеко не уедешь, — рассуждал Зарубин, оглядывая белые стены.
Взгляд остановился на большой картине, изображающей золотистый осенний пейзаж. Хмурое небо с низко плывущими облаками напомнило ту осень, когда по всему полю он прошёл пешком под мелким дождём. Холодок охватил тело. Андрей сложил руки, съёжился. Казалось, на полотне зашевелились и тучей посыпались листья, гладкая поверхность заросшего камышами и мелкой осокой пруда шевельнулась и мелкая рябь расползлась по всей поверхности. Тело вновь охватила дрожь. Вспомнился зимний день, когда полураздетым шёл за несколько километров в лес, чтобы стащить потоще слегу для согревания жилища. Прошли целые годы, всё осталось позади. Хотя несладко и сейчас, но на вопрос знакомого: «Как живёшь?» — приходится отвечать: «Хорошо, спасибо».
А глаза застилает матовая пелена. Рядом чистая, не из соломы постель, можно лечь — теперь она его. Жаль пачкать белоснежные простыни и наволочки...
Ребята, словно угадав мысль, отнесли Андрея в ванну, отмыли. Тем временем на электроплите вскипел чай, и после ужина он наконец уснул непробудным сном. Ни душный вечер, ни назойливое жужжание бившейся о стекло большой зелёной мухи его не тревожили.

В беззаботном детском сне проспать бы несколько суток... Но привычка и настороженность, отработанные годами, особые рефлексы не позволили долго нежиться. Едва занялась заря, Андрей открыл глаза. В окно пробивался бледный рассвет. До первого солнечного луча время определить трудно. Восток занимался утром, обещая не менее жаркий день, чем прошедший. В летние месяцы удерживается нестерпимая жара даже ночью. Пернатые ищут спасение в зарослях высокой травы или вблизи водоёмов. Даже равнодушные ко всему воробьи слетаются на берег реки, ищут укромное место, заходят по колено в воду и целыми днями барахтаются, забывая о выводках, пище и сне.
«Неужели проспал?!» — пронеслось в мыслях Андрея. Он выскользнул из-под простыни, не обращая внимания на то, что ребята ещё досматривают сны. Не глядя на настенные ходики оделся, вышел на улицу. Напрямик, где по грунтовой, где по асфальтовой дороге, а кое-где по сухой без росы траве помчался в МТС. Никого не найдя, возвратился в общежитие. Услыхав шум, первым проснулся Кулинич. Потёр покрасневшие вспухшие глаза и спросил:
— Куда бегал? Зарядку что ли делал? Для здоровья дело хорошее.
— Не. Я ходил в МТС.
— Никак что-то приснилось! Спи. Ещё долго до подъёма, часа два можно поспать.
Зарубин прилёг, но спать не хотелось. Блуждая по комнате глазами, снова остановился на картине. Алексей уснул.
Вскоре вступил в свои права новый день. Во всё небо засияло солнце, небо чистое, ни облака, ни малейшего дуновения ветра. Стали потихоньку просыпаться горожане. Первым отозвался маленький паровозик, разредивший утреннюю тишину хриплым продолжительным гудком. За ним, будто продолжая, густым басом отозвался фабричный гудок. К рынку сначала в одиночку с торбами и кошёлками, а затем гуще и больше вырастали в толпы люди. Проснулись автобусы. Встали и Алексей с Геннадием.
— Гля, Ген, ныне наш новичок, наверное, не спал всю ночь. Я проснулся, его уже нет. Говорит, был в МТС. Почему с позаранок — не ответил.
— Понимаешь, Лёш, он во сне вообразил, что опоздал на пост, вверенный ему Рагозиным. Помчался так, что забыл годность времени, — остро заметил Соловьёв.
— Так бывает со всеми, особенно когда получают хоть маленький портфель... Мы ещё успеем позавтракать, бери чашку, чай кипит. Столовая работает с одиннадцати, обеденный перерыв у нас с часу дня. Заправленному чашкой чая легче работать. Так что рано не вставай. Наверное, ты не в курсе? Наш рабочий день с девяти до семнадцати.
— Спасибо за информацию, но я привык с солнышком. Есть не хочется. У нас завтрак не раньше двенадцати. Если будете со мной острить и до восьми спать, зимой придётся зубы положить на полку. Вам они не понадобятся, — возразил Зарубин и ушёл в МТС.
После недолгих наставлений и инструкций по технике безопасности, Георгий Сергеевич поручил Андрея механику, с ним Андрей ушёл на объект, где был предложен старый списанный трактор марки «ХТЗ-35».
— Как мне доложил Георгий Сергеевич, это по твоим знаниям, делай что хочешь, машина твоя. По этой книге определи и запиши сюда, каких деталей не хватает. Запишешь — поставишь меня в известность. Детали можешь снять вот с этих машин. Они скоро отправятся на переплавку, а тебе всё равно ковыряться.
Андрей взял книгу. Введение, первую страницу, читать не стал, начал там, где устройство трактора. Читал не отрываясь до двух дня. Когда в глазах запрыгали чёртики, остановился. Разыскал уборщицу, одолжил ведро и ветошь. Ведро заполнил соляром, конфискованным из бочки, стоявшей в нескольких метрах от него, и принялся отмывать машину, да тёр так, что вокруг почернела трава.
«Вытру-ка сопли культурным. Мелко плавали, чтобы надо мной издеваться да подсмеиваться.»
Утонувший с головой в работу, он не заметил, как солнце склонилось к закату. Отмытый ХТЗ кое-где заблестел, но прожжённые пятна ржавчины как лишай выделялись на чёрном фоне. Во многих местах коррозии — всё от резких перепадов температуры. Обгоревшие трубы просили краски. Головка блока вовсе только что стояла на прежнем месте, а назвать головкой её было нельзя.
Вытерев остов машины до блеска, Зарубин пошёл поискать мастеровых ребят отбуксировать его машину на новое место. Пришлось уговаривать долго, наконец за десять рублей трактор перетащили на новое, более хорошее место. Каждое отверстие ощупывая руками, стал записывать недостающие детали. Сумма перешагнула за пятьдесят. Зарубин ещё долго писал бы, но стало быстро темнеть, и, свернув тетрадь, пришлось рабочий день закончить.
На второе утро он отложил тетрадь и подбирал более пригодные детали с тех машин, с которых вчера разрешил механик. Обойти пришлось много десятков машин, но у каждой из них кто-то уже побывал. Набралось десятка полтора, но с ними работы больше, чем с трактором. Прежде чем поставить, он тщательно вычищал, вытирал как говорят «до блеска».
«Наверное, надо сходить в столовую, съесть сразу за два дня. Опять я пообедать забыл.»
После обеда или ужина, а скорее всего того и другого, пошёл в общежитие. Сильная усталость сборола. Он лёг не раздеваясь, по-колхозному, не вступая в дебаты и не реагируя на остроты, моментально уснул. Снова утром проснулся раньше солнышка. Ещё не все звёзды погасли, он был на рабочем месте.
Сегодня нужны были крупные детали. Не найдя ничего подходящего, Зарубин решил сменить тактику поиска: пока работяги спят да на пуховиках нежатся, ничего не стоит отвернуть несколько болтов у тех самых машин, которые ждут очереди на ремонт; вместо снятых, хороших, поставить списанные. Много ума не надо, за сторожем следить можно одним глазом. Трудно надуть таких битых и перебитых практикой, как Кулинич и Соловьёв. Так зачем тогда родился Зарубин? Чтобы комар носа не подточил, ухитрился снять всю головку блока со штангами и отрегулированными клапанами с отремонтированной, готовой к работе машины. Никому не пришло в голову проверить работу Андрея.
Выделенный для практики ХТЗ готовился к работе, делалось для себя, делалось прочно, для того, чтобы зарабатывать на жизнь. Долго возился будущий владелец собственности, но не так, как пророчил Ефим Тимофеевич. По окончании сборки обратился на склад, чтобы попросить краску, без которой не обойтись. Кладовщик отказал, велел выписать, заведомо зная, что краску не даст ни механик, ни директор. Андрей не настаивал, просить не стал, купил на свои деньги. Снова вымыл машину, содрал краску, зашлифовал ржавчину и выкрасил своей краской. ХТЗ посвежел, запестрел новизной.
С начала и до окончания работы к Андрею так никто и не пришёл. Никто не поинтересовался, живой он или нет. С одной стороны, это было хорошо, с другой — плохо. Тяжёлые детали поднимал более чем на метровую высоту один. На двадцатый день двигатель был готов к работе. Дело оставалось за малым: не хватало двух главных деталей. Карбюратор конфисковать невозможно, выдаётся перед получением машины. Магн́ето никогда не устанавливается на стоянках. Этих деталей не украсть. С заправкой проще — многие пользуются керогазами, примусами и керосинками. Керосин можно купить в магазине, деньги ещё оставались. За деталями решил обратиться к механику.
— Не торопись, экзамен будет строгим. Время у тебя есть подготовиться, чтобы потом не было недоразумений.
— Я готов к экзамену. Готов сегодня уехать в поле. Посмотрите машину! Дайте карбюратор и магнето, сообщите Ефиму Тимофеевичу, и я уеду.
Не взглянув на готовый к работе ХТЗ и так и не поговорив с человеком, отдавшим столько времени кропотливому труду, механик ушёл. Андрей пошёл искать Кулинича. Может, они с Геной помогут?
В мастерской под большим навесом пахло гарью, глаза щипало от угольного едкого дыма, стучали восьмикилограммовые молоты, куя ключи счастия. Грязный, с чёрным от мазута лицом появился Гена Соловьёв.
— Ген, мы всё-таки родственники, койки-то наши рядом стоят. Я хочу попросить на некоторое время две тракторные детали, можно?
— Подожди, я скоро освобожусь, потом поговорим.
— Я ненадолго задержу. На некоторое время нужны магнето и карбюратор. Через пару часов принесу.
— Дам, только верни, пока занимаюсь этим слоном. Возьми на стеллаже. Домой думаешь?
Андрей не понял, в каком смысле «домой».
— С неделю, наверное, буду ещё здесь.
Соловьёв засмеялся, обнажая зубы, блестящие слабой белизной на фоне чёрного лица, и заметил:
— Карбюратор отрегулирован, ничего не крути, подогревать не вздумай, не то спалишь поплавок.
Возвратившись к своему ХТЗ, Зарубин вылил в бак ведро керосина, купленного на свои деньги. С бензики головки блока залил бензин. Для запуска осталось повернуть рукоять.
Его охватило волнение. Сердце забилось часто и тревожно. Очевидно, этот момент был самым выдающимся в его недолгой жизни. Один оборот, два — на третьем рука дёрнулась, трактор затрясся. Андрей не услышал его первого дыхания, от волнения заложило уши. Тряска была недолгой. Сделав несколько самостоятельных оборотов, мотор замер. Только теперь Зарубин понял, что был какой-то треск и шум.
«Заслонку карбюратора не закрыл», — отметил для себя он, готовый проделать вновь операцию по запуску. Но решил не рисковать. В картере не было масла, подогнанные в коленчатый вал бабиновые вкладыши быстро выплавятся — придётся снова воровать. С тяжёлыми мыслями возвратил одолженные детали и ушёл в общежитие, а утром воспользовался советом председателя и пришёл в кабинет Рагозина. Рассказав, с чем пришёл и чего не достаёт, Андрей не заметил, как вошёл механик.
— Вадим Алексеевич, разберитесь с мальчиком. Примите меры и доложите немедля!
— Георгий Сергеевич, вначале сам ничего не понял. Побыл на его рабочем месте, самому себе не поверил. Вместо списанного трактора стоит совершенно новый. Подумалось, что он подменил. Нет, проверил по только мне известному каналу, машина та же, что я дал. Но... Сделано так — специалист ахнет.
— Ну а ты-то хоть один раз побывал на его рабочем месте?
— Нет. Совсем зашился, в этом месяце и на половину не тянем. Табельщица наша придёт, говорит: «Возится, не стала мешать».
— План ты мне сделаешь. Для примера поучись у него. Идите к машине, я сейчас к вам приду.
Механик с Андреем ушли. По дороге говорить было не о чем. Осталось ждать Рагозина. Он долго ждать себя не заставил.
— Всё хорошо проверили? — отозвался из-за заднего моста Рагозин.
— В том-то и дело, проверил всё детально. Работу принимаю без замечаний. Где только человек столько деталей собрал?
— Если есть сомнения, проверь ещё раз, — возразил директор.
— Обошёл все машины, подлежащие ремонту. Замечаний нет, сомнений тоже в нарушениях нет, номера проверил.
— Тогда будем регистрировать воскресший трактор и... Буду звать Тимофеича...
— Рано, — возразил механик. — На складе нет ни магнето, ни карбюраторов. У меня на счету даже подержанных нет.
— Сам работал или помогали? — обратился Георгий Сергеевич к молчавшему Андрею.
— Сам. Кто поможет? За буксировку на новое место взяли десять рублей. За помощь я бы не рассчитался.
— Взяли деньги?! Кто? Кого ты просил?
— Людей не знаю. Поговорили, приехал на ЧТЗ парень и утащил. А собирал один, с разрешения механика брал детали с тех машин, чистил, красил и ставил.
— Где брал краску? — допытывался Рагозин.
— Распылителя нет, красил кистью, шлифовал тампонами, лакировал чёрным лаком. Краску и лак купил в магазине, на складе отказали. — Рагозин подозрительно посмотрел на механика. Тот опустил голову.
— Выходит, я наябедничал. Георгий Сергеевич, но меня никто не вынуждал, я делал всё сам.
— Деньги все возвратишь, ко мне зайди в среду, — строго наказал директор механику. Андрею порекомендовал зайти к нему утром. — Будем проверять твою машину на работоспособность. Сейчас погуляй по городу, сходи в кино, есть танцплощадка. Используй время для себя. И не забудь пообедать! Докладывают, что ты экономишь на обедах. Кушать надо даже тогда, когда не хочется. Ты начал работать, а всякая работа любит сильных.
В этот остаток дня Андрей не задерживаясь ушёл в общежитие. Он догадался, кто ябедничает. Первым долгом обшарил и опустошил кастрюльки, съел полбуханки хлеба. Насытившись, снова лежал на койке и рассматривал картину. Чем-то она приковывала его взор.
В комнате душно, застоявшийся воздух открытые форточки вентилировать не успевали. По стеклу билась, как в первый день жужжа, большая зелёная муха. «Наверно, никуда не уходила, — подумал Андрей, переводя глаза снова к картине. — Какой талант людям даётся! Почему не всем...» — Услышал шорох у двери и повернулся на бок, притворяясь спящим. За проделки, которые произошли от него, ожидал скандала. Но ничего не происходило.
— Гля, Ген, а он уже спит, — обратился к Соловьёву Кулинич.
— Пусть спит. Поел один раз в неделю — конечно, в сон потянуло.
— Пусть ест на здоровье. Всё равно бы пропало всё, — заключил Кулинич.
Чувствуя мирное расположение ребят, Андрей будто спросонья открыл глаза.
— Уснул чуть-чуть, слышу — вы разговариваете, а проснуться не могу. Я поужинал, съел всё...
— Молодец, неплохо для начала, — одобрил Соловьёв.
Кулинич поддакнул:
— Мы только вошли и почувствовали в тебе изменение. Ты очень потолстел. Даже пружины прогнулись!
— Вы можете назвать автора этой картины?
— Нравится? — спросил Соловьёв.
— Да. Очень. И время подходящее, не то, что сейчас.
— Да, согласен. Не то, что сейчас.
— Давайте сделаем вылазку на Донец? — предложил Соловьёв.
— Там прохладнее, только почему не на Дон? — возразил Кулинич. — Может, для Андрюши прихватим казачку? Ему с нами скучно.
— Тогда лучше на Валуй. Дон я видел, Донец тоже, Валуй и Оскол — нет, — отозвался Андрей.
— Все три реки впадают в Оскол. Будешь на Ясной Поляне, может увидишь. Только там много воды, другого берега не видно, — пояснил Гена.
— Не увижу. Скоро я от вас уеду. Работу закончил, поеду к себе в колхоз.
— Не пойдём никуда. Они ждут нас на Донце, — объяснил Гена Соловьёв.
— Но мы их заберём!
— Тогда я лишний, — сказал Зарубин. — Помните игру, в школе наверное и вы играли? «Третий лишний» называется.
Проводив ребят, Андрей ушёл и долго бродил по городу, спать уже лёг за полночь. Сон далеко обходит нагулявшуюся подростковую душу. Долго барахтался в кровати, встревоженный завтрашним днём. Что-то произойдёт. Отпустил ли домой Рагозин или задержит зубрить теорию?
Спустя часа два сон незаметно сковал тело, но спали только глаза. Мозг не прекращал работу. Почему-то из него не выходила Нина. Возможно, потому что освободился от работы и стало много свободного для него времени.
«Зачем люди так сильно привязываются один к другому? Вроде бы время ещё не пришло, а голова уже занята. Вон сколько девочек, но привык к одной...»
Долго ещё рассуждал так в полусне Андрей, наконец провалился в огромную чёрную яму. Вначале уши освободились от шумов, умолк вертлявый маневровый паровоз с длинной чёрной трубой, удаляясь редеющими гудками. Наконец, лениво прогромыхали колёса запоздавшего пассажирского поезда, и всё до утра погрузилось в сон.
Затем плотная темень окутала пространство, не стало представления, что несколько минут назад было солнечно и жарко, что голубело небо и раздавалось отовсюду знакомое «у-гу» никогда не умолкающих горлиц. Ни каких-либо ощущений, ни снов Андрей не чувствовал и не видел.
Ночь плыла, словно по огромному океану, где нет ни берегов, ни островов, ни отмелей.

 

III

Проснулся в одиннадцатом часу дня.
«Как раз успею», — определил для себя. Быстро оделся, вышел.
По дороге обдумывал, к кому вначале обратиться. Решил идти к директору, он вчера велел зайти к одиннадцатм часам. При входе в правление секретарша молча, словно инспектор ГАИ, показала карандашом на дверь. Едва дверь закрылась, в сторону Андрея повернулись две головы. В кабинете механик и Рагозин обсуждали производственные дела.
— Заставляешь ждать, Зарубин, — сказал механик, не ответив на приветствие.
— Георгий Сергеевич велел быть к одиннадцати.
— У нас готово раньше. Собирались за тобой послать, но ребята твои сказали, что ты досматриваешь пятнадцатый сон. Решили не беспокоить.
— Это то, что тебе не хватает, забирай, — сказал Рагозин, выставляя на стол две упаковки.
— Спасибо, Георгий Сергеевич, я сейчас, быстро установлю! — обрадованно чуть не крикнул Андрей. — Только не приходилось регулировать иглу карбюратора. В книге ещё не вычитал.
— Ну, с иглой справимся. Мы сейчас подойдём, заканчивай пока работу, — попросил Рагозин.
Через полчаса ХТЗ был готов к испытаниям. Волнение не уменьшалось, самое ответственное впереди. Керосин для заправки не покупал, Рагозин разрешил взять на складе, солидол и масло взяли в мастерской, воду в колодце. Пока Зарубин заправлял двигатель, механик вместе с директором придирчиво осматривали, простукивали и провёртывали каждую гайку, каждую деталь.
— Как у тебя с цилиндрами? — обратился механик.
— Коленчатый вал обработал, цилиндры очистил, поршни подобрал, кольца нашёл у ребят. Клапаны обработал песком и наждачной бумагой. Штанги не новые, но хорошие, вкладыши и прокладки брал у старых машин.
— Перед выездом обеспечь комплектом запасных прокладок и колец. И дай в запас топлива, — приказал механику Рагозин.
Полдня провозились втроём. Наконец, можно запускать.
— Ну, давай, запускай, — распорядился Георгий Сергеевич.
Сделав несколько оборотов рукояти, мотор чихнул дымом, затрясся будто в смертельной судороге. Зарубин двумя прыжками от радиатора скакнул к заслонке, перекрыл её дрожащими неуверенными руками, и дым пошёл из глушителя кверху, образуя прочные дымовые колечки.
Двигатель заработал ровно, без дыма и тряски. Прослушав пульс двигателя в разных режимах, Рагозин остался доволен.
— У меня замечаний нет, — сказал он механику.
— У меня тоже.
— Готовим почётную грамоту, характеристику, сообщи в бухгалтерию. Я ставлю в известность Ефима Тимофеича, будем отпускать парня. Пусть едет.
— Когда экзаменуем?
— Как приедет Тимофеич. Мы-то — здесь.
— Георгий Сергеевич, я поставлю ближе к правлению, можно?
— Конечно, ставь и иди жди дома. Понадобишься, за тобой придут. Во второй половине дня можешь гулять, где хочешь, — сказал Рагозин.
Андрей, ещё не оправившись от волнения, сел за руль. «Трогай», — про себя сказал, включая передачу. Плавно отпустив муфту сцепления двигателя с ходовой частью заднего, ведущего моста, два раза вильнул по сторонам. Машина выровнялась и пошла своим ходом вперёд, повинуясь вращению послушного руля. Снял магнето на время стоянки, забрал с собой в общежитие. Дня два или три прошли в ожидании. Наконец, в квартиру постучала комендант.
— Не стала звонить, чтобы не перепугать. Георгий Сергеевич просил сейчас быть у него.
— Спасибо, иду.
С неменьшим волнением Зарубин открыл дверь кабинета директора, где собралось много людей. Среди них был Ефим Тимофеевич.
Вначале дали слово экзаменующему. Андрей рассказывал об устройстве и работе двигателя внутреннего сгорания, правилах техники безопасности и как выйти из критического положения.
— Как выйдешь из положения, если двигатель пойдёт в разнос? — задал первый вопрос механик.
— Попробую со свечей снять провода зажигания.
— Но провода зажаты гайками, отвернуть невозможно из-за вырабатывания напряжения.
— Сброшу до предела газ, создам сопротивление путём нагрузки на двигатель. Если будет возможность, создам лобовой упор в дерево или стену.
Ответив на много вопросов без запинки, последний вопрос последовал со стороны работника пропаганды (замполита).
— Чем ты сядешь на трактор? — спросил главный инженер Потанин.
Андрей дёрнулся, чуть не ответил, но вспомнил, что он в городе. А здесь Ефим Тимофеевич советовал соблюдать приличия.
— Иван Михайлович, вопрос не корректен, сформулируйте понятнее.
— Извините. Вопросов нет.
После долгих мучений Андрею велели подождать у секретаря. Вскоре вышли Рагозин и Ефим Тимофеевич. После поздравлений, ему вручили почётную грамоту в связи с досрочным окончанием курсов, удостоверение на право вождения трактора, пожелали счастливого пути.
Зарубин, не дожидаясь завтрашнего утра, тараторя тридцатипяти сильным мотором, поехал в обратный путь. При выезде из города в степь его обогнала полуторка, на которой умчался Ефим Тимофеевич. Теперь он совсем один возвращался по той дороге, что ехал сюда, в город. Медленно отдаляясь, спрятались пригородные дома с их зелёными насаждениями. Открылась вновь безлюдная, широкая, привольная матушка-степь, прожжёная солнцем, опалимая ветром и не смытая дождём. Изменился за двадцать с небольшим дней её облик. Пожелтела трава. На равнинных местах доцветала медуница и чертополох, обросли кротиные кочки расцветающим иван-чаем, высоко взметнул белёсые усики степной ковыль. По-прежнему вставали на задние лапки и посвистывали юркие прожорливые суслики и высовывались пригнувшиеся к земле серые и рыжеватые головки молчаливых хомяков.
«Не хватает Нины. Было бы для обоих интересно что-либо новое открыть для себя и для школы, полюбоваться красотой степи. Как люди живут вдали от неё?» Мысленно он уже обучал девушку вождению, но вовремя опомнился. «Не для девочки эта работа. У неё не хватит силы переключить скорость, вот так», — прижав ногой сцепление, одновременно дёрнул рычаг коробки передач, дал полный газ. Трактор застрекотал чаще, дёрнулся и на пределе побежал, оглашая треском пустынную степь. От неожиданного шума любопытные суслики спрятались в норы или затаились в траве. Из-под передних колёс выпорхнули ящерицы, прижались к земле толстые хомячки.
Уже за полдень появился вдали тот дуб, у которого делали отдых. Он не изменился. По-прежнему солнечные лучи обходили его стороной, не трогая бархатистой зелени. Влажный, прохладный воздух и танцующая вокруг могучего ствола тень давали приют редким путешественникам. Зарубин и на этот раз сделал небольшой отдых. Перекусить нечего, хотя пора бы. Но степь послушать можно. Не всякий человек, живя в таком привольи, видит всё, где живёт. Зрение хотя не ограниченное, но узкий кругозор не позволяет видеть дальше своей борозды и стен дома. А какая прелесть вокруг — это будто не для него. Этим любуются те, кто подсчитывает выполнение или невыполнение сталинского плана, кто занят обложением минимума. Интеллигентный народ... А с такими, как Зарубин? Он не их круга.
Едва умолк мотор, степь огласилась звуками другой жизни, степной. Вверху, под облаками раздавались трели десятков жаворонков, не смолкая стрекотали кузнечики, перекликались вечно непоседливые перепела. Разносился приятный запах просушенного сена, с виднеющихся гор доносится запах чебреца. Андрей лёг на спину в тени старого, но не обветшавшего дуба, почувствовал тепло земли-матушки, обогреваемой гигантской солнечной печью, похожей на круглую председательскую печать, склонившуюся в уголке неба ближе к высокому острому шпилю, готовому проткнуть насквозь и лишить света весь живой мир. Вся степь, на сколько хватает взора, покрыта цветущими ромашками и нежными голубыми колокольчиками.


Книга первая, часть 4 >>>